МЕТОДИКИ
Опросники
     
   

Бахофен И. Материнское право

Классики мирового религиоведения

ПРЕДИСЛОВИЕ И ВВЕДЕНИЕ

Историческое явление, описываемое в данном сочинении, упоминалось лишь немногими, а в полном объеме оно не исследовалось никогда и никем. До нынешнего времени история древних времен еще не говорила о

217

материнском праве. Сам термин этот является новым, а то положение в семье, которое он обозначает,— неизвестным. При рассмотрении подобного предмета будут необычны как трудности, которые встретятся на пути, так и соблазны. И не только из-за того, что отсутствуют сколько-нибудь значительные предварительные работы — ведь до настоящего времени наука не сделала ничего существенного для объяснения того периода культуры, к которому относится материнское право. Мы, таким образом, вступаем как бы на нетронутую целину, еще ожидающую первого плуга. От тех периодов древности, которые изучены относительно хорошо, мы обратимся к более ранним временам и из того духовного мира, который до сих пор один был нам знаком, переместимся в мир совершенно иной, гораздо более древний. Те народы, с именами которых исключительно связывают славу античного величия, отступят на задний план. На их место встанут другие, которые никогда не достигали высот классического образования. Нашему взгляду откроется неведомый мир. Чем глубже будем мы проникать в него, тем своеобразнее будет выглядеть все вокруг нас. Повсюду противоречия с идеями более развитой культуры; бесконечная череда своеобразных форм; цивилизация, судить о которой можно только с позиций ее собственных фундаментальных законов. Гинекократическое семейное право представляет непривычную противоположность не только нашему нынешнему, но даже и античному сознанию. Рядом с эллинистическим еще более непривычным и чуждым покажется тот исходный жизненный закон, с которым материнское право тесно связано, из которого оно проистекает и на основе которого только и может получить свое объяснение. Высшая идея последующего исследования состоит в том, чтобы изложить главный движущий принцип гинекократической эпохи и показать ее отношение к более ранним ступеням жизни, с одной стороны, и к более высоко развитой культуре — с другой. Таким образом, мое исследование ставит себе более всеобъемлющие задачи, чем это подразумевается выбранным для него названием. Охватывая все элементы гинекократической культуры, оно выявляет ее отдельные черты, а потом стремится обнаружить фундаментальные идеи, в которых бы они

218

объединялись, и, таким образом, восстановить картину той ступени цивилизации, которая была оттеснена или полностью преодолена дальнейшим развитием древнего мира. Цель возвышенна. Но только серьезнейшее расширение поля зрения позволит достигнуть истинного понимания и прийти к той ясности и законченности научной мысли, которые составляют сущность познания. Я хочу попытаться наглядно представить круг моих идей и ход
их развития, чтобы тем самым облегчить и подготовить изучение предлагаемого сочинения.
Из всех сообщений, которые говорят нам о существовании и внутренних принципах материнского права, наиболее ясными и ценными являются те, которые связаны с ликийским народом. Как свидетельствует Геродот, ликийцы, в отличие от эллинов, называли своих детей не по имени отцов, а исключительно по имени матерей, во всех родословных фиксировали только материнскую линию и судили о социальном статусе ребенка в зависимости от положения матери. Николай из Дамаска дополняет эти данные свидетельством об исключительном праве наследования для дочерей, объяснение которому он выводит из ликийского обычного права — неписанного и, по определению Сократа, данного самим божеством. Все эти обычаи есть проявление одного и того же фундаментального воззрения. И если Геродот видит в них не более чем странное отклонение от эллинистических традиций, то изучение их во внутренней взаимосвязи приведет к иному, более глубокому пониманию. Не беспорядочность, но система, не произвол, но необходимость предстанут перед нашими глазами, и поскольку отрицается всякое воздействие позитивного законодательства, то гипотеза о случайной аномалии потеряет последнюю видимость доказательности. Эллинистически-римский отцовский принципат заставил отступить то семейное право, которое было совершенно противоположным как по основам, так и по ходу развития, и путем их сравнения своеобразие каждого этапа выступит в особенно ярком свете. Эта точка зрения находит свое подтверждение при обнаружении родственных воззрений у других народов. Дочернему исключительному праву наследования у ликийцев соответствует столь же исключительная обязанность содержать престарелых родителей (выплачивать им али-

219

менты), которую, по свидетельству Диодора, египетский обычай возлагает также только на дочь. Если уже это предписание кажется нам пригодным для того, чтобы поставить его в один ряд с ликийской системой, то сообщение о кантабрах, предоставляемое Страбоном, приведет нас к еще более удаленным следствиям этого принципа: к элокации и выделению приданого от сестер к братьям. Если все эти черты объединяются общей идеей, то содержащееся в них поучение приобретает весьма общее значение. Благодаря им оказывается обоснованным утверждение, что материнское право не есть достояние какого-то определенного народа на некоторой ступени развития и что, таким образом — поскольку человеческая природа всюду одинакова и законообусловлена,— родственность различных народов не может быть ни причиной этого принципа, ни его границей; что, наконец, следует обращать внимание не столько на сходство в отдельных частных проявлениях, сколько на совпадение основных воззрений. Рассмотрение сообщения Полибия о том, что у жителей Локриды около сотни аристократических родов сформировалось на основе материнской генеалогии, добавит в ряд исходных идей еще два аспекта, правильность и значение которых получат особенное подтверждение в ходе дальнейшего исследования. Материнское право относится к более ранней ступени развития, чем система патриархата, и лишь с победоносным наступлением последней ее полное и ничем не стесненное процветание сменяется упадком. Поэтому гинекократические формы жизни проявляются преимущественно у тех племен, которые противостоят эллинистическим народам как старшее поколение. Они составляют существенный элемент той первоначальной культуры, своеобразный рисунок которой столь же тесно связан с принципатом материнства, как эллинизм — с господством патриархата. Этот фундаментальный тезис был извлечен из незначительного числа фактов, однако в ходе исследования он получает неопровержимую достоверность благодаря массовому притоку подтверждающих его явлений. Если от локров мы перейдем к лелеграм, то вскоре сюда присоединятся карийцы, этолийцы, пеласги, жители Аркадии и Эпира, минии, телебои и ряд других и у всех материнское право и основанная на нем

220

культура выступят в большом разнообразии конкретных проявлений. Уже у древних вызывало удивление это проявление женской власти и величия, которое — как бы ни был в остальном специфичен колорит картины народной жизни — всюду сообщает ему сходный характер древней величавости и первоначальности, совершенно не свойственный эллинистической культуре. Мы узнаем все ту же основную идею и в генеалогической системе Навпакта, и в появлении представлений о соединении бессмертных матерей и смертных отцов, и в превознесении материнской доброты, материнского имени, близости родства по материнской линии, в том, наконец, что родину называют «материнской страной», что женское жертвоприношение имеет большую святость, а в особенности же в том, что невозможно искупить убийство матери. Поскольку речь идет не об изложении конкретных вещей, но о том, чтобы выделить обобщающую точку зрения, следует подчеркнуть особенное значение мифологической традиции для нашего исследования. Преимущественная связь материнского права с древнейшими племенами греческого мира влечет за собой то обстоятельство, что именно эта первая форма наследования приобретает особую важность для познания гинекократии, так что с самого начала следует предположить, что место, которое занимает материнское право в мифе, отвечает тому высокому значению, которое имело оно и в жизни в качестве кульминационного момента целой культуры. Тем настоятельнее встает перед нами вопрос, какое значение придаем мы в нашей области этой древнейшей форме человеческого наследования, вправе ли мы каким-либо образом использовать его свидетельства? Ответ на этот вопрос должен быть подготовлен анализом отдельного примера из ликийского эпического цикла. Наряду с вполне историчным свидетельством Геродота факт передачи права наследования по материнской линии представлен в мифологической истории царей. Право наследования имеют не сыновья Сарпедона, а дочь, Лаодамия, и она передает царство своему сыну, который имеет преимущество перед ее братьями. Рассказ, как его приводит Евстафий, придает этой системе наследования символическое значение, в котором основная идея материнского права оказывается лишь выражением взаимоотношения

221

полов. Если теперь предположить, что свидетельства Геродота и Николая из Дамаска оказались бы для нас потеряны, то в силу господствующего ныне образа мыслей были бы прежде всего предприняты попытки лишить рассказ Евстафия доказательной силы, используя тот довод, что подлинность его не подтверждена более древними или по крайней мере современными ему источниками; самую загадочность его какой-нибудь ограниченный мифограф признал бы за доказательство вымышленности, и, в конце концов, тот факт, который облекается этим мифом, как ядро скорлупой, предстал бы абстрагированным из этого-мифа, а следовательно, придуманным вместе с ним, и в качестве ненужного мусора он был бы присоединен к тем не подлежащим использованию запискам, коих ежедневно растущее число знаменует разрушительный прогресс так называемого критического отношения к материалу наследия. Сравнение мифологических и исторических сообщений ясно показывает всю ошибочность этого подхода. Мифологическая традиция должна быть признана как достоверное, совершенно независимое от воздействия свободной творческой фантазии свидетельство древнего времени, так как оно подтверждено и проверено исторически бесспорными фактами: преимущество Лаодамии перед братьями само по себе уже должно рассматриваться как достаточное подтверждение ликийского материнского права. Едва ли найдется такая черта гинекократической системы, для которой отсутствовала бы подобная «проба», даже если она не всегда берется из истории того же самого народа. Да и сам всеобъемлющий характер, который носит гинекократическая культура, не отрицает подобной параллели: то тут, то там — следствия по крайней мере частичного сохранения материнского права в более поздние времена. В мифической и строго исторической традициях мы встречаемся со схожими особенностями систем, которые совпадают даже по манере изложения. Явления древности и явления позднейшего, иногда значительно более позднего периода, выступая вместе, поражают своим смешением и заставляют совсем забыть о больших промежуточных пространствах, которые их разделяют. Не требует дальнейших пояснений, какое влияние этот параллелизм должен оказывать на весь способ

222

рассмотрения мифологической традиции, как он подрывает позицию, которую занимает по отношению к ней сегодняшнее исследование, и как и без того поколебленное различие исторических и доисторических времен теряет всякое обоснование как раз для важнейшей части истории, для познания устоев и воззрений древности. Мифологическое наследие — так гласит ответ на поставленный выше вопрос — представляется истинным выражением жизненного закона тех времен, в которых историческое развитие древнего мира обретает свою основу; оно — манифестация первоначального образа мыслей, непосредственное историческое откровение и, следовательно, истинный, отмеченный высокой надежностью исторический источник. Преимущество Лаодамии перед ее братьями заставляет Евстафия заметить, что покровительство братьям со стороны сестры вообще противоречит эллинистическому воззрению. Это высказывание заслуживает тем большего внимания, чем древнее источник, в котором мы его встречаем. В отличие от представителей сегодняшней критики, ученый византиец не рассматривает аномалию, которая, по его мнению, обнаруживается в мифе, ни как повод к подозрению, ни как основание к тому, чтобы внести изменения в материал наследия. Доверчивое, ничего не проверяющее преклонение перед традицией, часто осуждаемое как бездумное переписывание, является лучшим поручительством надежности даже и для более поздних сообщений. Во всех областях исследования древности царит такая же точность и верность в сохранении и распространении наследия, такой же страх посягнуть кощунственной рукой на остатки древнего мира. Благодаря этому мы имеем возможность с большой степенью достоверности познавать внутреннее устройство древнего мира, а также историю человеческой мысли вплоть до ее зарождения и проследить путь, по которому происходило ее дальнейшее развитие. Чем меньше склонности к критике и субъективному комбинированию, тем больше надежность, тем дальше опасность искажения. Особые гарантии подлинности предоставляет миф в отношении материнского права. Его противоречия с идеями позднейшего времени столь глубоки и универсальны, что в условиях господства последних не могло иметь места выдумывание гинекокра-

223

тических явлений. Система патриархата признает, что более раннее право являет собой загадку — она не способна объяснить происхождение ни одной из черт системы материнского права. Преимущественное право Лаодамии представляется невозможным в условиях влияния эллинистических идей, оно противоречит им, и то же самое относится к неисчислимым следам этой формы жизни, которые вплетены в древнюю историю всех народов, не исключая даже Афины и Рим, этих двух решительнейших представителей патриархата. Каждое время бессознательно следует закону собственной жизни — даже в своих фантазиях. Да, сила этого закона столь велика, что постоянно заявляет о себе естественное стремление переделать на новый лад все то, что не соответствовало ему в более раннем периоде. Эта судьба не обошла и гинекократическую традицию. Мы будем встречать в многочисленных случаях, как в очень странных формах обнаруживается и обратное влияние позднейших воззрений на остатки более ранних, и попытки заменить непонятное понятным по вкусу собственной культуры. Старые черты оказываются вытесненными новыми, высокие образы гинекократической древности интерпретируются современниками в духе их собственного бытия, жесткие проявления предстают в смягчающем свете, и право, а также образ мыслей, мотивы, страсти оцениваются с позиций царящей ныне точки зрения. Нередко новое и старое непосредственно соседствуют друг с другом. По-разному представляются одни и те же факты, одни и те же лица в двойном восприятии старого и нового миров — там невинное, а здесь преступное, там исполненное возвышенности и достоинства, здесь — предмет отвращения, а потом — источник палинодии'. В иных случаях мать уступает отцу, а сестра брату, который лишь вместо нее или попеременно с ней вступает в миф, женские названия уступают мужским, короче говоря, черты материнского воззрения уступают сформировавшейся теории патриархата. Так что позднейшее время, далекое от того, чтобы творить в духе преодоленной и поверженной им культуры, скорее стремится распространить господство собственных идей на
' От греч. TlOt^lVtoSlOl — отчаяние, жажда мщения.— Примеч. персе.

224

те факты и явления, которые противостоят ему как чуждые. Здесь и находится высшее подтверждение подлинности всех мифологических следов гинекократической древности. Они имеют силу вполне надежного доказательства. В тех случаях, когда не удалось избежать преобразующего влияния позднейшего мира, миф как источник еще более богат и поучителен. Поскольку причиной изменений гораздо чаще бывают бессознательные уступки идеям времени и лишь изредка и в порядке исключения — сознательная враждебность против старого, то миф в своих превращениях становится живым выражением ступеней развития народа, проходя их шаг за шагом вместе с ним; для компетентного же наблюдателя он — верное отражение всех этих ступеней. Я надеюсь, что позиция, которую занимает данное исследование по отношению к мифологической традиции, представляется теперь столь же ясной, сколь и обоснованной. Она влечет за собой богатейшие результаты, которые обнаруживаются, однако, только в рассмотрении конкретного материала. Наша современная историческая наука, односторонне направленная исключительно на установление событий, личностей и обстоятельств времени, утвердив противоречие между временем историческим и временем мифологическим и совершенно неуместным образом расширив границы последнего, вступила на ложный путь, на котором нельзя достичь глубокого и взаимосвязанного понимания.
Где бы ни соприкасались мы с историей, всюду рассматриваемые события предполагают в качестве своих предпосылок более ранние ступени бытия: нигде нет начала, но всюду — уже продолжение, нигде нет чистой причины, везде — одновременно и следствие. Истинно научное понимание состоит-не только в том, чтобы ответить на вопрос «что?». В полной мере оно существует лишь там, где возможно также указать «откуда?» и при этом еще установить взаимосвязь с «куда?». Знание лишь тогда возвышается до понимания, когда оно способно охватить и исток, и процесс, и его завершение. Однако миф заключает в себе начало всякого развития. Поэтому любое углубленное исследование древности неизбежно придет к нему. Он есть то, что несет первопричины внутри себя, он один способен сорвать с них по-

225

кров. А первопричины эти как раз и обусловили дальнейший прогресс, навсегда предопределив то направление, которому он будет следовать. Не зная первопричин, историческое знание никогда не сможет достичь внутренней завершенности. Всякое разделение мифа и истории правомерно лишь постольку, поскольку необходимо охарактеризовать различия тех способов, какими происходившее в истории воплощается в наследии, но оно не имеет ни смысла, ни обоснования по отношению к последовательности человеческого развития. В нашей области мы должны полностью отказаться от него, и от этого существенно зависит успех всего исследования. В уже изученных периодах древности устои семейного права не являют собой первоначального состояния, в гораздо большей степени это следствия предшествовавших, древнейших ступеней жизни. Рассматриваемые сами по себе, они обнаруживают только свою непосредственную действительность, но не свои каузальные связи; они есть изолированные факты и в качестве таковых представляют предмет в лучшем случае знания, но не понимания. Уже в самой строгости, с которой выступает римская система патриархата, есть указание на систему более раннюю, которая должна была быть побеждена и вытеснена. В городе Афины — дочери Зевса, не имевшей матери — высокий принцип отцовства, облаченный чистотой аполлонической природы, представляется кульминационным моментом как раз такого развития, первые ступени которого следует относить к миру совершенно других устоев и другой духовности. Как могли бы мы понять итог, если для нас представляют загадку истоки? А как же их обнаружить? Нет сомнения в том, каков должен быть ответ. В мифе, в этой верной картине древнейших времен — или здесь, или нигде. Потребность во взаимосвязанном знании нередко приводила к попыткам удовлетворить стремление к открытию первоистоков путем построения философской спекуляции, и те большие пробелы, которые обнаруживаются в исторической картине, заполнить бесплотными образами абстрактной игры рассудка. Странное противоречие: отвергать миф из-за его недостоверности и в то же время так доверчиво полагаться на собственные утопии. Последующее исследование старательно избегает всех соблаз-

226

нов подобного рода. Осмотрительно, а возможно, и слишком осторожно держась суши, следуя всем искривлениям и бухтам береговой линии, оно сторонится открытого моря, его опасностей и случайностей. Там, где нельзя рассчитывать на познания предшественников и на предшествовавший опыт, следует прежде всего проверять конкретные детали. Только богатство деталей обеспечивает необходимое сравнение и позволяет отличать существенное от случайного, а закономерное и всеобщее — от локального; только оно доставляет средства для восхождения ко все более обобщающему взгляду. Миф упрекали в том, что он подобен подвижному песку и нигде не позволяет твердо поставить ногу на надежную почву. Однако этот упрек касается не самой сути мифа, но способа его использования. Многосторонний и изменчивый в своих внешних проявлениях, миф тем не менее подчинен определенным законам и не менее щедр на достоверные и прочные результаты, чем любой другой источник исторического знания. Будучи продуктом того культурного периода, когда жизнь народов еще не выпала из гармонии природы, он разделяет с нею ту бессознательную закономерность, которая отсутствует в продуктах свободной рефлексии. Повсюду — система, повсюду — взаимосвязь, во всех деталях — выражение великого фундаментального закона, который в богатстве своих манифестаций обретает высшую гарантию внутренней истинности и природной необходимости.
Гинекократическая культура особенно ярко демонстрирует единство господствующей мысли. Все ее проявления отлиты по одной форме, все несут на себе печать единой, замкнутой в себе ступени развития человеческого духа. Принципат материнства в семье нельзя помыслить как обособленное явление. С ним несоединима та цивилизация, которая включает в себя расцвет эллинизма. То самое противоречие, в котором находятся принцип патриархата и принцип материнского права, с необходимостью должно пронизывать все формы жизни, которые присущи каждой из двух систем. Первое наблюдение, которое подтверждает внутреннюю логичность гинекократического мира, состоит в преимуществе левой стороны перед правой. Левое относится к женской, страдающей, правое — к мужской деятельной природной

227

потенции. Достаточно отметить ту роль, которую играет левая рука Исиды в стране Нила, особенно почитающей материнское право, чтобы сделать очевидной данную взаимосвязь. Сюда же примыкает и большое количество других фактов, обеспечивающих исключительную значимость, универсальность, исходность этой черты и независимость ее от философской спекуляции. В нравах и обычаях гражданской и культовой жизни, в своеобразии одежды и прически, в не меньшей степени — в значении отдельных высказываний повторяется одна и та же идея — major honos laevarum partium2,— внутренне единая с материнским правом. Не меньшее значение имеет и второе проявление того же самого фундаментального закона: преимущество ночи перед днем, рождающимся из ее материнского лона. Противоположное отношение полностью противоречило бы гинекократическому миру. Уже древние ставили в одну линию преимущество ночи и предпочтение левой стороны, связывая и то и другое с принципатом материнства; именно здесь древнейшие нравы и обычаи демонстрируют нам, что мы имеем дело не с абстрактной философской мыслью позднейшего происхождения, а с реальностью первоначального образа жизни — это и использование ночи как единицы исчисления времени, и выбор ночи для битвы, для переговоров, для правосудия, и предпочтение темноты для культовых действий. Дальнейшее прослеживание этой идеи позволяет издалека узнать характерную специфику периода преимущества материнства в жизни мира в предпочтении луны — солнцу, воспринимающей земли — оплодотворяющему морю, мрачной стороны природного бытия, связанной со смертью,— светлой стороне становления, умерших — живущим, печали — радостям. И вот уже встает перед нами духовный мир, в обрамлении которого материнское право выглядит уже не как чуждая и непостижимая форма жизни, но скорее как гомогенное явление. Однако обнаруживаемые на картине пробелы и затемненные места не являются чем-то совершенно чуждым ей. В этом-то и состоит собственно сила хорошо обоснованного допущения, что оно быстро

2 Преимущественное значение периферийных ctodoh (лат.).— Примеч. перев.

228

втягивает в поле своего зрения все, что ему родственно, и способно найти путь от того, что лежит на поверхности, к тому, что сокрыто в глубине. И тогда тихого указующего знака древних часто достаточно, чтобы открыть новую перспективу видения. Выделение отношений с сестрами и с младшим потомством представляет тут поучительный пример. Они относятся к материнскому принципу семейного уклада и служат тому, чтобы представить основную идею его в новых разветвлениях. Значение отношения с сестрами раскрывается в замечании Тацита о том, как понимали последнее у германцев; соответствующее сообщение у Плутарха о римских обычаях доказывает, что и тут мы имеем дело не с случайным и локальным воззрением, но со следствиями некоторой фундаментальной идеи. В филостратовой «Истории героев» — произведении хотя и позднем, но в высшей степени важном для прояснения древнейших идей — преимущества младшего потомства находят самое прямое признание. Оба эти принципа оказываются вскоре окружены большим количеством фактов, которые, приходя отчасти из мифологической традиции, а отчасти из исторического состояния древних или еще живущих народов, одновременно доказывают и их универсальность, и их первоначальность. Нетрудно увидеть, каким образом связаны с гинекократической идеей и то, и другое явления. Преимущество сестры перед братом есть лишь иное выражение отношения, сказавшегося в предпочтении дочери перед сыном, а отличение младшего потомства связывает продолжение жизни с той ветвью материнского древа, которая, возникнув последней, в последнюю очередь будет и настигнута смертью. Должен ли я еще пояснять, какие новые открытия подготовлены этими наблюдениями? Говорить ли о том, что с ликийской притчей о листьях дерева совпадает идея оценки человека по законам природы, исходящая из особого приоритета импульсов ранней весны, что само материнское право предстает перед нами как закон жизни материально-плотской, а не духовно-возвышенной, что вообще гинекократический духовный мир есть порождение материнско-теллурического воззрения на человеческое бытие, а не отцовскоуранового? С другой стороны, необходимо обратить внимание на то, сколь многие высказывания древних и сколь

229

многочисленные явления в гинекократических обществах благодаря сообщенной Тацитом идеи германцев о далекоидущей силе семейных уз, связывающих с сестрой, становятся доступными для понимания и пригодными для использования их в построении теории? Большая любовь по отношению к сестре вводит нас в один из важнейших аспектов бытия, основанного на материнском принципиате. Если сначала мы видели только правовую сторону гинекократии, то теперь мы вступаем в соприкосновение с ее моральным значением. Если первая была для нас неожиданной и мучила своей изначальной непостижимостью, вступая в противоречие с тем, что мы привыкли считать естественным семейным правом, то вторая, напротив, находит отзвук в естественном чувстве, которое не чуждо ни одной эпохе и которое само по себе сразу рождает понимание. На самых глубоких ступенях человеческого бытия единственным светлым мгновением в жизни, единственным наслаждением в пучине бездонного бедствия была материнская любовь, привязывающая женщину к порождениям ее плоти. Наблюдение над ныне еще живущими народами в других частях света позволило по-новому осознать этот факт, благодаря чему предстало в новом свете и значение той мифологической традиции, которую называют (рг^олаторе^3 и с появлением которой связывают поворотный пункт человеческой цивилизации. Внутренняя связь ребенка с отцом, самопожертвование сына ради своего родителя требуют гораздо более высокой степени морального развития, чем любовь к матери — эта таинственная сила, которой в равной степени проникнуто всякое существо из земной твари. Она проявит себя лишь позже, позже приобретет свою силу. Тем исходным отношением, с которым человечество впервые дорастает до цивилизации, которое составляет исходный пункт для развития всякой добродетели, для формирования любого благородного проявления жизни, является волшебство материнства, которое среди исполненной насилия жизни действует как божественный принцип любви, единения и мира. Ухаживая за своим потомством, женщина раньше, чем мужчина, научается распространять любящую забо-

3 Отцелюбие (греч.).— Примеч. перев.

230

ту за пределы своего «я», на другое существо, и направлять на поддержание и улучшение иной жизни всю изобретательность, которой только располагает ее дух. Отсюда и начинается рост всякой цивилизации, отсюда — все благо жизни, отсюда преданность, забота и оплакивание умерших. В мифе и в истории это обстоятельство нашло разнообразные выражения. Этому соответствует и то, что критянин высшую степень любви к своей родине выражает в словах «материнская страна», и то, что общность материнского лона рассматривается как самая наитеснейшая связь, как истинное, первоначальное и исключительное отношение родства; и то, что заступаться за мать, защищать ее и мстить за нее представляется священнейшим долгом, а угрожать ее жизни означает лишиться всякой надежды на искупление, даже в том случае, когда это делается ради ущемленных отцовских отношений. Должен ли я растрачивать себя на дальнейшие детали? Достаточно и этих, чтобы возбудить наше участие к нравственным основам той культуры, к которой относится материнское право. Сколь значительными представляются теперь все те примеры, в которых верность находит опору в матерях и сестрах, в которых опасность для сестер или ущерб для них воодушевляют на преодоление великих трудностей, в которых, наконец, отношения в сестринской паре являются наиболее типичными и общими. Однако любовь, которая произрастает из материнства, охватывает не только внутренний круг, но и более широкие, более удаленные сферы. Тацит, который толкует эту идею, ограничиваясь отношениями германцев, едва ли разглядел все ее значение и то обширное пространство, на котором она исторически значима. Если в отцовском праве — принцип ограничения, то в материнском — принцип всеобщности; если первый предполагает замкнутость в узком кругу, то второй не знает никаких границ — так же как и жизнь природы. Из порождающего материнства произрастает всеобщее братство всех людей, понимание и признание которого сходит на нет с возникновением патриархата. Семья, основанная на отцовском праве, замыкается в себе как индивидуальный организм, материнская же, напротив, носит тот типично-общий характер, который стоит в начале всякого развития и который отличает

231

плотскую жизнь от возвышенно-духовной. Будучи смертным образом матери-земли Деметры, одно материнское лоно будет дарить братьев и сестер для тех, кто рожден другим, и родина также будет знать только братьев и сестер; так будет продолжаться до тех пор, пока с распространением патернитета не растворится единая масса, и то, что прежде было в себе неразличимо, окажется преодолено принципом разделения. В государствах матриархата эта сторона материнского принципа находит многогранное выражение и даже юридически сформулированное признание. На этом покоится тот принцип всеобщей свободы и равенства, который мы обнаруживаем как главную черту всех гинекократических народов; на этом же — филоксения и решительное отрицание стесняющих ограничений любого рода; на этом же — всеобъемлющее значение известных понятий, которые, как римский paricidium4, лишь позднее сменили естественно-всеобщий смысл на индивидуалистически-ограниченный; на этом же, наконец, особый статус сознания родства и та ou^ina^eia5, которой безо всяких преград равномерно охвачены все представители народа. Особенно прославлялось в гинекократических государствах отсутствие раздора, отрицание враждебности. Именно у них раньше всего входят в обычай и получают наиболее совершенное развитие те великие панегирики, которые объединяют народ во всех его частях в радостном чувстве братства и общности. Не менее характерной представляется особая наказуемость телесных повреждений, причиненных как согражданам, так и любому живому существу, а также все обычаи, подобные тому, что были у римлянок — молить «великую Мать» не о своих детях, но о племянниках и заботиться об их супружестве, или у персов — молить божество только за весь народ в целом, или у жителей Карий — предпочитать всем добродетелям ouprtaveia к родственникам — так внутреннее основание принципа материнства находит прекраснейшее воплощение в действительной жизни. Черты мягкой гуманности, которые проступают даже в выражении лиц

Преступление, убийство ближайших родственников (лат.).— Примеч. перев.
8 Симпатия (греч.).— Примеч. перев.

232

на египетских изображениях, пронизывают весь уклад гинекократической жизни, и это налагает на него отпечаток, в котором вновь сказывается все, что несет в себе дух благодатного материнства. И всякий древний человеческий род, который в подчинении своего бытия законам матриархата доставляет позднейшему миру важнейшие штрихи к полотну серебряного века человечества, предстает перед нами в свете Сатурна — свете невинности. Как понятно нам теперь исключительное превознесение матери в картинах, рисуемых Гесиодом, изображающих ее непрерывную заботу и вечное несовершеннолетие сына, возрастающего более физически, чем духовно, в покое и полноте, которые представляет сельская жизнь, наслаждающегося уходом материнских рук вплоть до зрелого возраста; как отвечает это тем изображениям ушедшего позже счастья, в центре которых всегда оказывается господство материнства, отвечает тому ар^оск; (риА,а Y'uvaixcov", с исчезновением которого исчезает всякий мир на земле. Историчность мифа находит здесь потрясающее подтверждение. Вся свобода фантазии, вся полнота поэтического украшения, которым окружает себя обычно воспоминание, не только не сделали зерно исторической традиции нераспознаваемым, но не отодвинули в тень ни основных черт древнего бытия, ни их жизненного значения.
Да будет мне позволено в этом месте исследования на мгновение передохнуть и прервать последовательность развития идей некоторыми общими соображениями. Систематическое рассмотрение главной гинекократической идеи открыло для нас возможность понять значительное число конкретных явлений и свидетельств. Загадочные в изоляции друг от друга, они приобретают характер внутренней необходимости, будучи увязаны между собой. Достижение подобного результата существенно зависит от одной предпосылки. Она предполагает, что исследователь способен полностью отказаться от идей своего времени и от тех воззрений, которыми современность наполняет его дух, и переместиться в мир совершенно иных мыслей. Без такого самоотвержения немыслим успех на поприще исследования древности. Тот, кто прини-

Исконный древний материнский род (греч.).— Примеч. перев.

233

мает в качестве исходного пункта воззрения собственного поколения, будет в силу этого все дальше отклоняться от понимания поколений более ранних. Пропасть будет все глубже, противоречия — все резче; когда все средства объяснения покажутся исчерпанными, надежнейшими способами развязать гордиев узел покажутся подозрительность, сомнение и, наконец, решительное отрицание. В этом причина того, почему все исследования, вся критика наших дней оказались в состоянии дать лишь очень немного важных и устойчивых результатов. Истинная критика находит свое обоснование в самой сути дела, она не знает другого масштаба, кроме объективного закона, другой цели, кроме понимания чужеродного, другого критерия, кроме количества феноменов, объясняемых на основе ее фундаментального воззрения. Где есть потребность в переворачивании, сомнении, отрицании, там фальшь всегда на стороне исследователя, а не на стороне источника или наследия, на которые так стремятся свалить собственную вину легкомыслие, недопонимание и самообожествление. Каждый серьезный исследователь не должен расставаться с мыслью, что мир, изучением которого он занимается, бесконечно отличен от того, в духовной ткани которого существует он сам, и его знания об этом мире — как бы пространны они ни были — всегда ограниченны, а его личный жизненный опыт всегда недостаточно зрел, так как основывается на наблюдениях не столь уж значительного промежутка времени; материал же, который он имеет в своем распоряжении, являет собой множество осколков и фрагментов, которые, будучи рассматриваемы односторонне, зачастую могут показаться неподлинными, но упорядоченные в правильной взаимосвязи, посрамляют прежнее, опрометчивое и слишком поспешное суждение. С позиций римского отцовского права появление сабинянок на полях сражения столь же необъяснимо, как и истинно гинекократическое определение сабинического договора, без тени сомнения приводимое Плутархом по сообщению Варрона. Однако сопоставление с похожими сообщениями о таких же событиях у древних и у ныне живущих народов более ранних ступеней развития, а также представленное во взаимосвязи с основной идеей, на которой покоится материнское право, оно, напротив, теряет вся-

234

кую загадочность и перемещается из области поэтического вымысла, место в которой опрометчиво указал ему предрассудок, возникающий из институтов и обычаев сегодняшнего мира, обратно в область исторической действительности, в которой оно и утверждает теперь свои права как совершенно естественное следствие возвышенности, неприкосновенности и религиозной благодатности материнства. Когда в союзе Ганнибала с галлами решение спорных вопросов было доверено матронам, когда в столь многочисленных традициях мифологической древности женщины то поодиночке, то объединяясь в коллегии, то обособленно, то вместе с мужчинами выступают судьями, голосуют в народных собраниях, полагают предел враждебным распрям, посредничают при заключении мира и устанавливают его условия, а ради спасения страны проливают свою кровь, а то и самую жизнь свою приносят на жертвенный алтарь — кто рискнет после этого отстаивать аргументы в пользу невозможности этого принципа, несоединимости его с законами человеческой природы, какой она представляется нам сегодня, относительно противоречия его со всеми прочими известными вещами,— и кто попробует обратить против его признания тот поэтический блеск, который окружает воспоминания древнего времени? Это означало бы пожертвовать древностью ради современности, или, пользуясь выражением Симонида, посредством лампы и фитиля переделывать мир. Это означало бы спорить с тысячелетиями и превращать историю в мяч для игры мнений — незрелых плодов самоуверенной мудрости, низводить ее до роли куклы однодневных идей. Выдвигают в качестве возражения довод относительно невозможности — однако возможное и невозможное меняются с течением времени; что несоединимо с духом одной ступени развития, отвечает духу другой. То, что невозможно тут, там приобретает вероятность. Говорят о противоречии ко всему, доселе известному,— однако субъективный опыт и субъективные законы мышления столь же мало оправданы в области истории, сколь мало может рассчитывать на признание объяснение всех вещей в узких пропорциях ограниченного партикуляристского взгляда. Есть ли необходимость отвечать также и тем, кто обращает против нас поэтический

235

блеск древности? Того, кто попытался бы его отрицать, заставила бы умолкнуть не только древняя, но даже и новая поэзия, которая именно у древности заимствует наиболее прекрасный и проникновенный материал. Разумеется, поэзия и пластика как бы соревнуются за приоритет в творческих открытиях, а все старинное, древность в особенности, в высокой степени обладает силой будоражить созерцателя и высоко возносить его мысли над повседневностью. Однако это свойство вытекает из особого качества вещей, составляет элемент их сущности и потому само по себе годится больше как предмет для исследования, чем как повод для обжалования. Гинекократический мировой период фактически есть поэзия истории. Он становится таковым в силу возвышенности, героического величия, в силу той красоты, до которой возвышает он женщину, в силу особого подъема рыцарских настроений и отваги среди мужчин, в силу целомудрия и порядочности, которых он требует от юношей,— вот тот свод качеств, который представляет древность в том же освещении, в котором нашему времени видится рыцарская возвышенность древнегерманского мира. Подобно нам, и древние вопрошали: где же те женщины, коих безупречная красота, целомудрие и высокий дух способны были пробудить бессмертную любовь? Где те героини, хвалу которым пел Гесиод — поэт гинекократии? Где женские народные собрания, с которыми любила доверительно пообщаться Дике? Где, однако ж, и те рыцари без страха и упрека, которые, подобно ликийскому Беллерофонту, соединяли величие героев с безупречной жизнью, а храбрость — с добровольным признанием женской власти? Аристотель замечает, что все воинственные народы были послушны женщине, и изучение более поздних времен свидетельствует о том же: противостоять опасности, искать всяческих приключений и служить красоте — вот добродетели, вечно неразрывные с несокрушимой полнотой молодости и жизни. Поэзией, да, поэзией представляется это все в свете сегодняшнего времени. Однако действительность истории есть высшая поэзия, более волнующая и потрясающая, чем та, что порождена фантазией. Путь судьбы, которым шел человеческий род, был более величествен, чем может представить себе сила нашего воображения.

236

Гинекократическая древность с ее образами, деяниями и страстями непостижима для поэзии более образованных, но более слабых времен. Не будем никогда забывать: парение духа исчезает вместе с иссякающей волей к подвигу, и тут же во всех областях жизни обнаруживается начинающееся тление.
Я надеюсь, что данные замечания пролили новый свет на основные принципы, которым я следую, и на те средства, при помощи которых я пытаюсь извлечь выводы касательно наиболее ранних форм человеческого бытия из той сферы, которую раньше рассматривали только как мир поэтических теней. Я вновь восстанавливаю прервавшиеся идеи гинекократического мира, не с тем, чтобы потеряться в многообразных, всегда волнующих конкретных чертах их внутреннего строя, но гораздо более для того, чтобы сконцентрировать внимание на важнейших явлениях, в которых находят свое обоснование и обретают законченность все остальные. Достойнейшую сторону материнского права демонстрируют нам религиозные основы гинекократии, связывая его с высшими проявлениями жизни и открывая нам возможность увидеть всю красоту той древности, которую эллинизм смог превзойти только по внешнему блеску, но не по глубине и внутреннему достоинству. Именно здесь я еще больше, чем раньше, ощущаю сильнейшее противоречие, которое отделяет мой способ исследования древности от идей нынешнего времени, т. е. от той современной исторической науки, которая ими руководствуется. Соглашаться с глубочайшим влиянием религии на жизнь народа, признавать ее место в ряду творческих сил, определяющих все бытие, искать в ее идеях объяснения темных сторон духовного мира древности — все это представляют теперь как зловещую приверженность теократическим воззрениям, как признак необразованного, ограниченного, исполненного предрассудков духа, как достойное всякого сожаления возвращение в глубокую ночь мрачных времен. Я уже познал все эти обвинения; и тем не менее меня по-прежнему одолевает все тот же дух реакции, по-прежнему предпочитаю я быть в исследовании древности приверженцем древнего, а не нового, предпочитаю стремиться к истинному познанию, а не заискивать перед мнениями дня, вымаливая себе мило-

237

стыню аплодисментов. Существует только один могущественный рычаг всякой цивилизации — это религия. Каждое возвышение или снижение человеческого бытия возникает из такого движения, которое обретает импульс именно в этой высшей области. Без нее не понятна любая сторона человеческой жизни, а более ранние времена оказываются тем более неразрешимой загадкой. Эти поколения, насквозь проникнутые верой, связывали с фундаментальной культовой идеей всякую форму бытия, всякую историческую традицию и рассматривали каждое событие только в религиозном свете, идентифицируя себя с тем, что есть наиболее совершенного в мире богов. Залогом того, что гинекократическая культура в первую очередь должна нести на себе этот отпечаток, являются внутренние основания женской природы, ее глубокое, полное предчувствий постижение божества, которое, сплавляясь с чувством любви, и в самые дикие времена давало женщине, особенно матери, исключительно действенную религиозную силу. Возвышение женщины перед мужчиной вызывает наше удивление преимущественно потому, что это противоречит распределению физической силы между полами. Закон природы передает скипетр власти сильнейшему. И если его вырывают более слабые руки, значит, в дело вступили другие стороны человеческой природы, значит, сыграло свою роль воздействие более глубоких сил. Едва ли понадобится помощь древних свидетельств, чтобы понять, что это была за сила,\ которая в основном обеспечила эту победу. Во все времена женщины оказывали большое влияние как на мужчин, так на образование и культуру всего народа, благодаря тому что женский дух устремлен к сверхъестественному, божественному, неподвластному закономерности и чудесному. Пифагор начинает свое обращение к кротониаткам словами о том, что женщины имеют преимущественное предрасположение к ewepeia7 и особенно призваны к тому, чтобы охранять почитание божества. Страбон же вслед за Платоном подчеркивает в одном из своих замечательных высказываний, что издавна вся 6eiCTi5ai|lovia8 исходит от жен-

7 Богобоязненность (греч.).— Примеч. перев. Набожность (греч.).— Примеч. перев.

238

щин и распространяется на мужчин и что ими — женщинами — охраняется, питается и укрепляется вера. Во все времена и у всех народов находим мы исторические явления, которые подтверждают правильность этих наблюдений. Женщине часто бывает доверено и первое откровение, и в распространении большинства религий женщины принимали деятельное участие, нередко воинственное, а иногда — усиливаемое их чувственной привлекательностью. Женское пророчествование древнее, чем мужское. Женская душа терпеливее в верности и тверже в вере. Женщина, хоть и слабее мужчины, способна по временам высоко возноситься над ним, и при этом она консервативнее, особенно в области культа и сохранения церемониала. Всюду обнаруживается склонность женщины к постоянному расширению своего религиозного влияния и та жажда обращения, которая получает мощный импульс от чувства собственной слабости и гордости порабощения сильнейшего. Обладая этими преимуществами, слабый пол смог вступить в борьбу с сильным полом и победоносно выстоять в ней. Большей физической силе мужчины женщина противопоставляет сильнейшее влияние ее религиозности, принципу силы — принцип мира, кровавой вражде — примирение, ненависти — любовь; именно таким путем ей удается переориентировать дикое бытие первобытных времен, не связанное никакими законами, на путь мягкого и приветливого благонравия, в центре которого она господствует и царит теперь как носительница высшего принципа и откровения божественных заповедей. В этом и коренится та волшебная сила женщины, которая разоружает самые дикие страсти, разводит борющиеся стороны, обеспечивает высказыванию женщины статус откровения и нерушимость законодательства и делает ее волю высшим законом во всех вопросах. Евстафий рассматривает почти божественное почитание королевы феаков Ареты и признание священности ее слов как поэтическое украшение волшебной сказки, целиком относимое им к области вымысла; и тем не менее это не единичное явление, а, скорее, законченное выражение гинекократии, которая целиком покоится на культовой основе, со всей прелестью и благодатью, которую она способна сообщить жизни народа. Внутренняя связь гинекократии с рели-

239

гиозным характером женщины открывается во многих частных явлениях. К одному из наиболее важных среди них подводит нас локрийское определение, в соответствии с которым не мальчик, но только девочка может быть принесена в жертву. Полибий упоминает этот обычай в числе доказательств эпицефирийского материнского права, признавая тем самым его связь с основной гинекократической идеей. Локрийский обычай принесения девочки в жертву во искупление преступления Аякса подтверждает эту взаимосвязь и одновременно показывает, .какой последовательности идей обязано своим происхождением сакральное определение, что женские жертвы всегда более приятны для божества. Прослеживание этой точки зрения приведет нас к той стороне гинекократии, в которой материнское право обретает одновременно и свое глубочайшее обоснование, и свое величайшее значение. Следуя примеру Деметры, земная мать становится смертной представительницей теллурической праматери, ее служительницей, уполномоченной в качестве верховной жрицы на управление ее мистериями. Все эти явления — одной природы и являются не чем иным, как различными выражениями одной и той же ступени культуры. Религиозный принципат порождающего материнства переходит соответственно на смертную женщину, исключительная связь Деметры и Коры — в не менее исключительное отношение между матерью и дочерью, наконец, внутренняя связь мистерии с хтонически-женским культом — в верховное жречество матери, причем здесь ее религиозная сила достигает кульминационной высоты. С этой позиции открывается новый взгляд на истинную природу той культурной ступени, к которой относятся привилегии материнства. Мы узнаем внутреннее величие доэллинистической цивилизации, которая обладала в религии Деметры, в ее мистериях, в ее одновременно и культовой и гражданской гинекократии погибшим впоследствии зародышем благороднейшего строя, который был оттеснен позднейшим развитием. Традиционные, ставшие с давних пор каноническими воззрения, вроде того, что пеласгический мир был груб, или того, что женское господство несовместимо с сильным и благородным характером народа, особенно во времена позднего развития мистерии в религии,— ока-

240

зываются свергнутыми с их олимпийского трона, и надежды возродить их беспочвенны и самонадеянны. Излюбленной идеей нашей науки о древности давно уже стало стремление свести благороднейшие явления истории к низменным мотивам. И как могла бы она пощадить область религии? Как могла бы признать, что ее наиболее возвышенная сторона — направленность на сверхъестественное, потустороннее, мистическое — связана с глубочайшими потребностями человеческой души? Только фальшь и лживость иных корыстолюбивых проповедников вздора затмили в их глазах прозрачно ясное небо эллинистического духовного мира, затянув его столь мрачной облачностью; только время упадка могло прийти к такому заблуждению. Однако истинную сущность любой религии составляет именно мистериальное, и там, где во главе культа, как и во главе вообще жизни, стоит женщина, как раз мистерия будет окружена особой заботой и предпочтением. Залогом того — ее естественная природа, которая неразрывно соединяет чувственное и сверхчувственное, и ее тесное родство с природной жизнью — жизнью живой плоти, вечное умирание которой пробуждает глубокую боль, а с ней — прежде всего потребность в утешении и возвышенную надежду; в особенности же — закон Деметры, закон материнства, который открывает себя в превращениях посеянного зерна, во взаимоотношении между жизнью и смертью, представляя гибель как предпосылку более высокого возрождения, как етп.хглспс, тт)^ теХетт^9. То, что вытекает само собой из природы материнства, вполне подтверждается историей. Где бы ни встречалась нам гинекократия, она всегда сочетается с мистерией хтонических религий, независимо от того, связана последняя с именем Деметры или же материнство находит воплощение в другом равнозначном божестве. Особенно отчетливо взаимосвязь обоих явлений выступает в жизни эпицефирийского и ликийского народов: два племени, чья исключительно долгая приверженность материнскому праву находит свое объяснение именно в богатом развитии мистерии, обретающей у них такие формы, которые никогда еще не были осмыслены и в наивысшей степени заслуживают

9 Обретение совершенств (греч.).— Примеч. перев.

241

внимания. Совершенно очевиден вывод, к которому приводит этот исторический факт. Если не приходится отрицать изначальность материнского права и его связь с некоторой древнейшей ступенью культуры, то то же самое должно относиться и к мистерии, ибо оба эти явления представляют собой лишь две различные стороны одной и той же цивилизации, они — неразлучные близнецы. Надежность этого результата подтверждается тем, что из этих двух проявлений гинекократии, гражданского и религиозного, последнее, очевидно, служит первому основанием. Культовые представления являются исходной причиной, а формы гражданской жизни — их следствием и выражением. Преимущество матери перед отцом, дочери перед сыном вытекает из связи Коры с Деметрой, но обратной связи не существует. Или, чтобы более приблизить мои выражения к представлениям древности: из двух значений материнского ^te1^10 культово-мистериальное является первичным, а гражданское, правовое — вторичным, производным. Женское sporium" представляется естественно-чувственному восприятию прежде всего воплощением мистерии Деметры — ив низменном, физическом, и в возвышенном потустороннем значении и лишь в силу этого — воплощением материнского права также в его гражданских образах, как мы обнаруживаем это в ликийском мифе о Сарпедоне. Новейшее утверждение, что мистерии принадлежат ко временам упадка и позднейшего вырождения эллинизма, оказывается тем самым опровергнуто. История принимает как раз противоположное утверждение: материнская мистерия — это древнейшая, а эллинизм — позднейшая ступень религиозного развития; не первая, а вторая предстает в свете вырождения и религиозного обмельчания, жертвующего потусторонним ради посюстороннего, мистериальным сумраком высшей надежды ради ясности формы. Если выше мы характеризовали гинекократический век как поэзию истории, То теперь мы можем добавить еще одно восхваление, по содержанию близкородственное первому: это был по преимуществу период религиозного углубления и предчув-

10 Строй, уклад (греч.).— Примеч. перев. " Половой орган, влагалище (лат.).— Примеч. перев.

242

ствия, период еиоереш12, бекпбагцста13, ocoeppocuvri", еиуоцга15 — свойств, которые проистекали в основном из единого источника и с примечательным единодушием прославлялись в древности всеми материнскими народами. Кто не усмотрел бы во всех этих явлениях внутренней взаимосвязи? Кто не вспомнил бы, что в эпоху по преимуществу женского господства все, что отличает женскую природу от мужской, должно было сказаться и в той гармонии, которую древние обозначали главным образом как uwaixeia16, и в той религии, в которой возвышается до сознания собственного тождества с главным законом Вселенной любовь, высочайшая потребность женской души, и в той неосознаваемой природной мудрости, с мгновением и уверенностью постигающей и выносящей приговор совести, которая заявляет о себе в говорящих именах — таких, как Аутонойя, Филонойя, Дононойя17; наконец, и в том постоянстве, в том консерватизме всего бытия, к которому женщина предназначена самой природой. Все эти признаки женской сущности воплощаются в многочисленных своеобразных свойствах гинекократического мира, каждому из них отвечает характерная историческая черта, за каждым — явления, которые только теперь выступают в правильной исторической и психологической взаимосвязи. Этот мир враждебно противостоит эллинизму. Последствия принципа материнства погибнут вместе с ним. Развитие патриархата выдвинет на передний план совершенно иные черты человеческой природы. С ними будут соединены иные формы жизни и совершенно новый духовный мир. Геродот усматривает в египетской цивилизации прямую противоположность цивилизации греческой, в особенности аттической. Она представляется ему перевернутым миром. Однако если бы отец историографии сопоставил два этапа греческого развития, то различие между ними вызвало бы у него аналогичные возгласы неожиданности

12 Богобоязненность (греч.).— Примеч. перев.
13 Набожность (греч.).— Примеч. перев. " Благоразумие, благонравие (греч.).— Примеч. перев. 15 Справедливость (греч.).— Примеч. перев. " Женственность (греч.).— Примеч. перев. 17 «Познающая себя», «любящая знание», «дарящая знание».— Примеч. перев.

243

и удивления. Потому что Египет — страна стереотипной гинекократии, весь его строй существенно опирается на культ материнства, на превосходство Исиды перед Осирисом, в силу чего тут и обнаруживается удивительное совпадение материнского права с теми чертами, которые демонстрирует жизнь доэллинских племен. Однако история распорядилась так, чтобы еще и на другом примере представить нам противоречие между двумя цивилизациями. Религия и жизнь Пифагора в самом сердце эллинистического мира вновь возвращаются к древним основаниям, с его попытками придать жизни новое освящение и удовлетворить вновь, пробудившуюся, глубоко религиозную потребность, вернув высоту мистерии хтоническо-материнского культа. Сущность пифагорейства состоит не в развитии, а в преодолении эллинизма; по характерному выражению одного из наших историков, в нем веет дух высокой древности. Истоки его восходят по преимуществу не к греческой мудрости, но к более древней — восточной, к неподвижному африканскому и азиатскому миру, и продолжения себе он также ищет у тех народов, приверженность которых древнему и традиционному, кажется, предоставляет для него больше точек соприкосновения — в первую очередь в племенах и городах Гесперид, которые будто призваны были для сохранения тех ступеней религиозной жизни, что повсюду в других местах оказываются изжиты. Поскольку с этим столь явно проступающим предпочтением древнего мировоззрения связывается решительное признание материнского принципа Деметры, в религии — преимущественная ориентация на поддержание и развитие мистериального, потустороннего и сверхчувственного, а особенно блистательное возвышение священных и великих женских образов,— то нельзя не усмотреть внутреннего единства всех этих явлений и отношения их к доэллинской культуре. Из небытия восстает более ранний мир; жизнь стремится вернуться к своим началам. Большие промежутки времени исчезают, и как будто не происходило превращения мыслей и эпох, позднейшие поколения соединяются с поколениями древности. Для пифагорейских женщин нет других аналогий, кроме хтонически-материнских мистерий пеласгической религии; из идей эллинистического мира невозможно объяснить ни

244

их появления, ни направленности их духа. Характер Феано, дочери пифагорейской мудрости, представляется феноменом, лишенным взаимосвязей, оторванным от всякого культурного основания, и напрасно пытаться отделаться от этой мучительной загадки посредством указаний на мистический характер истоков пифагорейства. Древние ставили в один ряд Феано, Диотиму и Сафо и тем самым подтверждали возвышенную связь между ними. Однако никогда не было дано ответа на вопрос, в чем же причина сходства трех этих женщин, принадлежавших к различным народам и различным временам. Я отвечаю: в чем же, как не в мистериях материнскохтонической религии? Священное призвание пеласгических женщин раскрывается в этих трех возвышенных и блистательных женских образах. Сафо происходила из крупнейшего центра орфической мистериальной религии, Диотима — из Мантинейи в Аркадии, особо знаменитой благодаря древности культуры и самофракийскому культу Деметры; первая — из эолийского, вторая — из пеласгического племени, т. е. обе из тех народов, которые и в жизни и в религии остались верны доэллинской цивилизации. У женщины, имя которой осталось неизвестным, принадлежавшей к одному из народов, не тронутых развитием эллинизма и известных как хранители стародавней жизни, величайший мудрец древности обнаружил такую степень религиозного просветления, которой он не мог найти у блестяще образованных аттических племен. То, что я с самого начала старался выделить как ведущую мысль — взаимосвязь всего типично женского с доэллинистической культурой и религией,— находит блестящее подтверждение как раз в тех явлениях, которые кажутся свидетельствами совершенно противоположного, будучи рассматриваемы вне всякой взаимозависимости и поверхностно, с позиций только обстоятельств времени. Всюду, где бы ни оказалась сохраненной или пробужденной к новому расцвету старая серьезная мистериальная религия, всюду женщина с достоинством и величием древности выступает из сокрытости, на которую осуждает ее блестящая кабала ионической жизни, и возвещает, как обрести вновь источники той благодати, которая распространяется на все бытие народов, почитающих материнское право и осно-

245

вания древней гинекократии. Сократ у ног Диотимы, лишь прилежно внимающий ее мистическому откровению, не стыдящийся признать, сколь необходимо ему это женское учение: где нашла бы гинекократия более возвышенное воплощение, более прекрасное свидетельство породненности между пеласгическо-материнской мистерией и женской природой? Где обрела бы более совершенное и лирически-женственное раскрытие этическая основа гинекократической цивилизации — любовь, это благословение материнства? Восхищение, которым во все времена была окружена эта картина, возрастает еще более, если мы увидим в ней не только прекрасное творение сильного духа, но одновременно — связь с идеей и практикой культовой жизни, увидим изображение женского высшего жречества. Вновь подтверждается тут то, что уже было подчеркнуто: поэзия истории выше, чем поэзия свободного творчества. Я не хочу далее прослеживать религиозные основания гинекократии; в призвании женщины к посвящению она явлена в своей величайшей глубине. Станет ли кто-нибудь теперь спрашивать, почему благодать, законность и вообще все, что украшает человеческую жизнь, носит женские названия, почему земля оказывается персонифицированой в женском образе? Выбор определен не произволом или случайностью — гораздо вернее, что в таком восприятии нашла свое языковое выражение правда истории. Как могли бы мы отрицать это совпадение, зная, что характерные черты материнских народов — евномия, евсебия и пайдейя, что женщины выступают строгими хранительницами мистерии, закона и мира? С женщиной связано первое возвышение человеческого рода, с женщиной — прогрессивное движение к цивилизации, к упорядоченному бытию, и первое воспитание, главным образом религиозное, и познание радости всякого высшего блага. Раньше, чем в мужчине, просыпается в ней стремление к облагораживанию бытия, и в более высокой степени, чем он, обладает она способностью это осуществить. Вся цивилизация, которая следует за первоначальным варварством, есть дело ее рук; и жизнь, и все, что составляет упоение жизнью,— это ее дар; от нее — первое познание сил природы, от нее предчувствие и обещание надежды, побеждающей боль смерти. Рассма-

246

триваемая в таком свете, гинекократия представляется и свидетельством прогресса и культуры и одновременно источником и гарантом ее благ; она предстает как необходимый период в воспитании человечества и тем самым — как осуществление того естественного закона, который заявляет о своей власти и над отдельным человеком, и над целыми народами. Круг развития моих идей тем самым замыкается. Если я начал с того, что подчеркнул независимость материнского права от какого бы то ни было позитивного договора, то теперь я вправе рассмотреть область семейного права с точки зрения свойств естественной природы, так как стало возможным привести подобный анализ к завершенной форме. Гинекократия, исходящая из порождающего материнства и представленная в его физическом образе, полностью подчинена плоти, подчинена явлениям природной жизни, у которых она заимствует всю полноту внутреннего и внешнего бытия; живее, чем последующие поколения, ощущает она единство природы, гармонию целого, для которой человечество еще не стало слишком старо, глубже воспринимает боль смертного жребия и ту неустойчивость, шаткость теллурического бытия, оплакивая которое женщина, особенно мать, стремится найти высшее утешение; последнее же, обретенное в явлениях природной жизни, вновь оказывается связанным с порождающим материнским лоном, с воспринимающей, лелеющей и питающей материнской любовью. Во всем послушная законам физического бытия, женщина обращает свой взор преимущественно к земле, ставит хтонические силы выше уранового света; мужскую силу она идентифицирует преимущественно с теллурическими водами, подчиняя Океан — Земле, порождающей влагу — gremium matris18. Эпоха материального направляет свою заботу и силу на украшение материального бытия, на npaxTixr| аретп19; совершенства, восхищающего последующие поколения, достигает она в сельском хозяйстве (развитию которого прежде всего благоприятствовала женщина) и в возведении каменных стен, которое у древних было тесно связано с хтоническим культом. Ни одна другая эпоха, 18 Материнское лоно (латп.).— Примеч. перев. " Практические добродетели (греч.).— Примеч. перев.

247

кроме этой, не придавала столь большого значения внешней телесности и ограждению от телесных повреждений и столь мало внимания внутреннему духовному моменту; ни одна не провела в законодательстве столь последовательно материального дуализма; ни одна в то же время не пестовала столь заботливо'лирического воодушевления, этого по преимуществу женского состояния души, коренящегося в чувстве природы. Одним словом, гинекократическое бытие — это упорядоченный натурализм, его идеальный закон — это плотское, его развитие — преимущественно физическое; эта ступень культуры столь же необходимо связана с материнским правом, сколь непостижима и чужда для патриархата.
Приведенных выше замечаний достаточно, чтобы установить главную задачу предлагаемого исследования и способы ее разрешения. Теперь возникает вторая задача, ни в коем случае не уступающая первой по важности и сложности, а по различиям и своеобразию явлений даже ее превосходящая. Если до сих пор объектом моих усилий было выяснение внутреннего строя гинекократической системы и всей связанной с ним цивилизации, то теперь ход работы принимает другое направление. За исследованием сущности материнского права следует рассмотрение его истории. Первое обнаруживает принцип гинекократии, второе стремится определить его отношение к другим ступеням культуры, представить, с одной стороны, более ранние и низшие состояния, а с другой — более высокие воззрения позднейших времен, причем и те и другие — в их борьбе с материнским правом, регулируемым по принципам Деметры. Исследователю открывается новая сторона человеческого развития. В поле зрения попадают великие перевороты и мощные потрясения, которые заставляют увидеть в новом свете подъемы и падения человеческой судьбы. Каждый поворотный пункт в развитии отношений полов окружен кровавыми событиями, и постепенное мирное становление здесь куда реже, чем насильственное свержение. Всякий принцип, достигая максимального возвышения, влечет тем самым за собой победу противоположного принципа, злоупотребление становится рычагом прогресса, а высший триумф — началом упадка. Нигде больше не проступает с такой силой стремление

248

человеческой души к преодолению меры и неспособность ее к длительному удержанию противоестественной высоты; нигде также не встречается столь же серьезного требования к способности исследователя войти в среду дикого величия грубых, но сильных народов, чтобы примириться с ней и приблизиться к совершенно чуждым воззрениям и формам жизни. Отдельные явления, в которых обнаруживается борьба гинекократии с другими формами жизни, столь же разнообразны, сколь универсален в общем и целом принцип развития, которому они подчиняются. Как за периодом материнского права следует господство патриархата, так предшественником его является время беспорядочного гетеризма. Гинекократия, упорядоченная на принципах Деметры, приобретает, таким образом, промежуточное положение, в котором она представляется переходным моментом в движении человечества от самых низших к более высоким ступеням бытия. С первыми она делит позицию материнства по плоти, со вторыми — исключительность брака; отличие ее в одном случае составляет упорядочение материнства на принципах Деметры, благодаря которому она возвышается над законами гетеризма, во втором — преобладающая ценность материнского лона, которая противопоставляет ее сложившейся отцовской системе как относительно низшую форму жизни. Эта ступенчатая последовательность состояний определяет и порядок дальнейшего изложения. Мы должны исследовать сначала отношение гинекократии к гетеризму, а потом — прогрессивное движение от материнского права к отцовской системе. Исключительность брачного союза представляется настолько неотъемлемым и внутренне необходимым проявлением благородства человеческой природы и ее возвышенного предназначения, что утверждения о существовании более древних, абсолютно неотрегулированных взаимоотношений полов выдворяются в сферу фантазии как бесполезная спекуляция, как печальное заблуждение относительно начал человеческого бытия. И эту точку зрения охотно разделил бы всякий, ибо для наших поколений болезненно воспоминание о столь недостойном детстве. Однако свидетельства истории запрещают нам прислушиваться к нашептыванию гордости и себялюбия и сомневаться в том, что

249

прогресс человечества к культуре брака был исключительно медленным. С подавляющим перевесом сил движется на нас фаланга вполне историчных сообщений, и всякое сопротивление, всякая оборона становится невозможной. К наблюдениям древних присоединяются свидетельства более поздних поколений, и даже в наше время соприкосновение с народами низших культурных состояний подтверждает истинность источников опытом практической жизни. У всех народов, которые предстанут перед нами в последующем исследовании, а также далеко за пределами этого круга, встречаются отчетливые следы первоначальных гетерических форм жизни, и борьбу последних с более высокими законами Деметры можно всесторонне рассмотреть на ряде значительных, глубоко проникающих в жизнь явлений. Нельзя не увидеть: повсюду гинекократия формировалась, укреплялась и сохранялась в сознательном и далеко идущем сопротивлении женщины унижающему ее гетеризму. Беззащитная перед насилием мужчины и, как свидетельствует сохранившееся благодаря Страбону упоминание арабской традиции, ради его умиротворения терпевшая смертельные мучения, она прежде и глубже ощущает стремление к регулируемому состоянию и к более чистой культуре, принуждению которой мужчина, гордый сознанием высшей физической силы, покоряется лишь неохотно. Не принимая во внимание этой взаимосвязи, нельзя понять всего значения характернейшей черты гинекократического бытия — строгой упорядоченности жизни; нельзя оценить супружескую чистоту как высший закон всякой мистерии и его истинное место в истории человеческой цивилизации. Построенная на принципах Деметры гинекократия может быть понята только на основе более раннего состояния, которое противоположно ее основному жизненному закону и в борьбе с которым она вырастает. Таким образом, историческая достоверность материнского права становится 'гарантией историчности гетеризма. Высшее же доказательство правильности такого взгляда лежит в том, что явления, в которых обнаруживается жизненный принцип, противоположный закону Деметры, внутренне тесно взаимосвязаны между собой. Более точная проверка последних всюду вскрывает систему, которая, в свою

250

очередь, восходит к единой фундаментальной идее, укорененной в религиозных воззрениях и гарантирующей от подозрения в произвольности, случайности или местной ограниченности. Сторонникам воззрения, что брак как форма отношений между полами существует извечно и является абсолютно необходимым, не удастся избежать неприятного изумления при столкновении с фактами, которые не щадят чувства человеческого достоинства. Мысль древности не только не совпадает с их идеей, но представляет ей прямую противоположность. Принцип Деметры являлся тогда ущемлением противоположного, действительно первоначального принципа, а самый брак выглядел нарушением религиозной заповеди. Сколь бы ни казалось непостижимым это отношение нашему сегодняшнему сознанию, в его пользу тем не менее свидетельствует история, и лишь с его помощью можно удовлетворительно объяснить целый ряд явлений, которые еще никогда не были осмыслены в их истиной взаимосвязи. Только на его основе может быть понята мысль о том, что брак требует покаяния перед тем божеством, заповеди которого нарушаются исключительностью супружества. Природа не для того наделила женщину всем тем очарованием, которым та располагает, чтобы она увядала в руках одного: закон плоти отвергает все ограничения, он ненавидит любые оковы и рассматривает всякую исключительность как прегрешение против своего божества. Отсюда становятся объяснимы все те обычаи, в которых брак выступает в непременном сопровождении практики гетеризма. Супружество есть отклонение от естественного закона плоти, и оно должно быть искуплено некоторым периодом гетеризма, чтобы благорасположение божества было восстановлено вновь. То, что всегда представлялось взаимоисключающим — гетеризм и строгий закон брака,— теперь выступает в тесной взаимосвязи; проституция становится гарантией супружеского целомудрия, священное соблюдение которого требует от женщины предварительного исполнения ее природного призвания. Очевидно, что в борьбе против подобных воззрений, тем более защищаемых самой религией, прогресс к более высокой цивилизации происходил очень медленно и находился под постоянной угрозой. Обнаруживаемое нами многообразие промежуточных со-

251

стояний доказывает фактически, сколь неустойчивой и переменчивой была борьба, которая велась в этой области тысячелетиями. Лишь очень постепенно достигает принцип Деметры победы. С течением времени мера покаянной жертвы женщины становится все меньше, она сводится ко все более легкому действию. Градация отдельных ступеней заслуживает особого внимания. Ежегодно повторяемое жертвоприношение отступает перед разовым, совершение его в период супружества сменяется предшествующим оному, на смену гетеризму замужних женщин приходит гетеризм девушек, которые не отдаются уже всякому без выбора, но соединяются с конкретными лицами. К этим ограничениям присоединяется посвящение особых храмовых рабынь: оно имеет большое значение для возвышения общественных устоев, так как благодаря ему долг, лежащий на всех женщинах, оказывается востребованным с одного определенного сословия, и такой ценой матроны оказываются полностью освобождены от этой обязанности. Наилегчайшей формой личного действия представляется принесение в жертву волос с головы, которые кое-где рассматривались как эквивалент цветения человеческого тела, а вообще же в представлениях древности связывались природным родством с неупорядоченностью гетерического размножения, в особенности с болотной растительностью — их естественным прототипом. Все эти фазы развития оставили многочисленные следы у совершенно различных народов и сохранили языковое выражение в названиях местностей, богов, племен. Рассмотрение их демонстрирует нам борьбу принципа Деметры с принципом гетеризма в ее абсолютной достоверности — одновременно и как религиозный, и как исторический факт — и довольно значительному числу мифов сообщит ту ясность, которой они не могли похвалиться до сих пор; призвание гинекократии — совершить воспитание народов в строгом соблюдении заповедей Деметры и продолжительном сопротивлении всякому возвращению к чисто природным законам — предстанет в итоге в своем полном и всеобъемлющем значении. Чтобы не упустить особо важной детали, я хочу обратить внимание на взаимосвязь развиваемых воззрений с высказываниями древних о том, какое значение имеет выделе-

252

ние приданого для девочки. Давно уже повторяют вслед за древними римлянами, что у бесприданницы ценность не выше, чем у конкубины, но как мало сегодня понимают эту мысль, столь противоречащую нашим нынешним взглядам. Истинный исторический исток ее — в том аспекте гетеризма, значимость которого сказывается во многих отношениях, а именно: практика гетеризма влекла за собой денежный заработок. Что особенно затрудняло победу принципа Деметры, так это необходимость добывать себе приданое, которое предполагала сохранение принципов чисто природного бытия. Для основательного искоренения гетеризма становилось совершенно необходимым выделение приданого для девушки со стороны ее семьи. Отсюда — пренебрежение к бесприданнице и существовавшее даже в позднейшие времена законодательство, каравшее супружеский союз с бесприданницей. Очевидно, что в борьбе принципа Деметры с гетерическими формами жизни обычай выделять приданое занимал важное место, так что не должна удивлять взаимосвязь последнего с высшими религиозными идеями гинекократии, с идеей благодатности смерти, закрепленной в мистерии, а также то, что установление закона о выдаче приданого приписывали одной известной царице в странном лесбийско-египетском мифе. Теперь с новой стороны открывается нам та особая роль, которую играло в гинекократии Деметры исключительное право наследования для дочерей, та нравственная идея, которая нашла в нем свое выражение, наконец, то влияние, которое должно было оказать оно на нравственное возвышение народа, на ту CTa>(ppO(TUvr|20, которая особенно прославлялась у ликийцев. Как говорят свидетельства, сын получает от отца копье и меч, чтобы заложить основания для своего бытия, а большего ему не нужно; дочь же, напротив, не наследует этого и располагает только цветением своего тела, так что должна получить имущество, которое защитило бы ее от мужчины. Этим воззрениям и сегодня еще привержены те греческие острова, население которых некогда признавало гинекократию, и даже на фоне того высокого развития, которое получил в их народе патриархат, иные аттические писатели нахо-

20 Целомудренность, благонравие (греч.).— Примеч. перев.

253

дят естественным, что все материнское имущество должно быть определено в приданое дочери, чтобы предохранить ее от вырождения. Ни в одном другом практическом выражении внутренняя истина и достоинство гинекократии не выступают прекраснее, чем в рассматриваемых теперь; нет другого проявления, в котором находило бы столь мощную опору не только общественное положение, но также внутреннее достоинство и чистота женщины. Совокупность затронутых до сих пор явлений не оставляет сомнений по поводу того, из какой фундаментальной идеи они все проистекают. Наряду с принципом Деметры, возвышающим материнство, обнаруживается более глубокое, более изначальное восприятие последнего,— полная естественность чистого, предоставленного самому себе теллуризма, не подверженного каким бы то ни было ограничениям. Мы видим противоречие между земледельческой культурой и injussa ultronea creatio21, как оно открывается взгляду человека в дикой растительности матери-земли, а особенно в богатой и роскошной жизни болот. С образом последнего соединяется гетеризм женщины, тогда как с первым — строгий закон брака на принципах Деметры в сформировавшейся гинекократии. Обе ступени жизни покоятся на одном и том же фундаментальном принципе — на господстве порождающей плоти; различие между ними лежит в степени приверженности природе, которая сказывается в характере восприятия материнства. Низшие ступени принципа плоти соединяются с древнейшим периодом теллурической жизни, высшие — с более поздним, сельскохозяйственным; один усматривает воплощение своей идеи в растениях и животных влажной почвы, которые по преимуществу и пользуются божественным почитанием, другой — в колосе и посеянном зерне, которые возвышаются до священнейшего символа материнской мистерии. Различие между этими двумя ступенями находит яркое проявление в большом количестве мифов и культовых действий, и всюду борьба между ними выступает как факт в равной степени и религиозный и исторический, а прогресс от одной из них к другой сопровождается подъемом всей жизни, мощным проры-

21 Самопроизвольное порождение (лат.).— Примеч. перев.

254

вом к более высокой цивилизации. Тот вес, который придается в мифе исходному обоснованию брачной исключительности, тот блеск, которым ради этого культурного деяния окружается имя Кекропа, а также всяческое превознесение в мифе понятия законнорожденности — в испытании Тезея кольцом, в проверке Гора его отцом, в связи, существующей между словом етео»;22 и именами людей, семей, богов и народов — все это вместе с римским patrem ciere23 возникло не от суетной склонности легенды к спекуляции, не из поэтической фантазии, лишенной какой бы то ни было связи с жизнью; в гораздо большей степени это — по-разному высказанное воспоминание о великом поворотном пункте в жизни народов, которого не могла миновать человеческая история. Полная исключительность материнства, совершенно не знающего отца, рассматривающего детей как статоре^24 или — что равнозначно — как яоАджато— ре(;25, как ^латор126, семена, а самого родителя — столь же односторонне — как оиЗек;27, sertor28, semen2" — не менее исторично, чем преимущество материнства перед отцовством, представленное в принципе Деметры; формирование этой второй ступени семьи в той же степени предполагает первую ступень, как завершенная система патриархата предполагает ее саму. Развитие рода человеческого в общем и целом нигде не знает скачков и внезапного прогресса; всюду — постепенные переходы, всюду — множество ступеней, каждая из которых в известной степени включает в себя и предыдущую и последующую. Все образы матери-природы, с именем которой связывали рождающую силу плоти, соединяли в себе обе ступени материнства: и низшую, чисто природную, и высшую, с упорядоченным супружеством, и только в ходе развития и под влиянием индивидуальных черт народа приобретали приоритет здесь — одна, а там — другая сторона. К ряду доказательств историче-

22 Истинный, верный (греч.).— Примеч. перев.
23 Почитание отца (латп.).— Примеч. перев.
24 Происходящий от неизвестного отца (греч.).— Примеч. перев. Имеющих много отцов (греч.).— Примеч. перев.
6 Посеянный (греч.).— Примеч. перев.
7 Ничего не значащий, ничтожный (греч.).— Примеч. перев. Сеятель [лат.}.— Примеч. перев. Семя (лат.}.— Примеч. перев.

255

скоп достоверности досупружеской ступени жизни добавим еще одно, весьма весомое. Облагораживание идеи божества знаменует собой соответствующее возвышение жизни и могло происходить только параллельно с ним, как и наоборот, всякое возвращение в низшее, чувственное состояние находит соответствующее выражение в области религии. Что бы ни заключали в себе образы богов — это всегда подчиняло себе строй жизни и накладывало отпечаток на целый период человеческой культуры. Тут противоречие немыслимо; если религия покоится на созерцании природы, то она с необходимостью выражает тем самым и соответствующую правду жизни; таким образом, содержание ее есть одновременно и содержание человеческой истории. Ни одна из моих фундаментальных идей не находит в ходе дальнейшего исследования более частого и более решительного подтверждения, ни одна не прольет больше света на борьбу гетеризма с супружеской гинекократией, чем эта. Две ступени жизни противостоят друг другу, и каждая покоится на какой-то религиозной идее, каждая питается культовыми воззрениями. Больше чем история какого-то другого народа, подтверждает достоверность излагаемых здесь идей история эпицефирийских локров. Победоносное восхождение Деметры через jus naturale30 Афродиты нигде не нашло более замечательных проявлений; нигде не ощущается так явно зависимость расцвета государства от победы над гетеризмом, и в то же время ни у кого нет столь же неистребимой власти более ранних религиозных идей и столь же знаменательного повторного их пробуждения. Для нынешнего образа мыслей покажется чуждым, что тихому и сокрытому кругу семейной жизни мы приписываем такую значимость событий и подчеркиваем важность его состояния, т. е. признаем за ним далеко идущее влияние на жизнь всего государства, на его расцвет или упадок. В исследованиях процесса развития древнего мира проблема, рассматриваемая сейчас нами, не удостоилась ни малейшего внимания. А она состоит как раз в том, чтобы выяснить, какая связь существует между отношениями полов — их более низменным или более возвышенным понимани-
зо Естественное право (лат.}.— Ппимеч. перся

256

ем — и своей судьбою и жизнью народов; в силу этого исследование наше оказывается в непосредственном соприкосновении с высшими вопросами истории. Первая большая встреча азиатского и греческого миров предстает перед нами как борьба гетерического принципа Афродиты и супружеского — Геры; повод для Троянской войны сводится к нарушению супружеской верности; как развитие этой же идеи — окончательная и полная победа матрональной Юноны над матерью энеад Афродитой перемещается во времена второй Пунической войны, т. е. как раз в тот период, когда внутреннее величие римского народа достигло высшей точки; взаимосвязь всех этих явлений слишком очевидна и совершенно ясна. Востоку — благодаря более чистой и целомудренной природе его народов — предписала история задачу привести высший принцип Деметры к устойчивой победе и тем самым освободить человечество от оков низменного теллуризма, в которых держала его волшебная сила восточной природы. Рим оказался способен довершить это развитие человечества, и обязан он этим политической идее империи, с которой он вступает в мировую историю. Первоначально, подобно эпицефирийским локрам, приверженный гетерическому материнству азиатской Афродиты, Рим сохранял — особенно в том, что касалось религии,— гораздо более тесные взаимосвязи с далекой родиной, чем мир эллинистический, эмансипировавшийся гораздо раньше и последовательнее. Благодаря царскому роду Тарквиниев он соприкасался с развитой материнской культурой этрусков, а в час бедствия получил от оракула указание, что ему не хватает как раз такого материнского божества, которое могла дать только Азия; этот город, предопределенный служить связующим звеном между древним и новым миром, никогда не смог бы успешно противостоять идее материнства по плоти в ее азиатско-природном понимании без опоры на идею своего господства, никогда не освободился бы от того jus naturale, от которого он сохранит впоследствии лишь пустые рамки, никогда не праздновал бы триумфа над заблуждениями Египта, получившего наглядное воплощение в гибели этого последнего оплота афродитийского гетеризма Востока, покинутый душою труп которого созерцал Август.

257

Новый поворот в борьбе гетерического принципа с принципом Деметры повлек за собой распространение дионисийской религии, которое нанесло губительный ответный удар по всей цивилизации древности. В истории гинекократии это событие занимает выдающееся место. Дионис встал во главе всех серьезных противников материнского права, особенно громко заявивших о себе у амазонок. Непримиримый противник того противоречащего природе вырождения, которому оказывается подвержено бытие женщины, он всюду связывает свое умиротворение и благоволение с исполнением брачного закона, с исполнением женщиной материнского предназначения и одновременно с признанием всеподавляющего величия его собственной фаллически-мужественной природы. В свете этого может показаться, что дионисийская религия несет в себе опору для брачного закона Деметры, хотя при этом и занимает одно из первых мест в ряду причин, способствовавших успешному утверждению системы патриархата. И действительно, значение обоих этих обстоятельств не приходится отрицать. Тем не менее роль, которую мы отводим вакхическому культу как энергичнейшему союзнику гетерического строя жизни, и упоминание последнего в этой взаимосвязи является весьма обоснованным и совершенно оправдано историей его влияния на все течение жизни древнего мира. Та самая религия, которая предельно возвысила значение брачного закона, более чем какая-либо другая способствовала возвращению женского бытия к полной естественности афродитизма; та самая, которая придавала мужскому принципу значение, далеко превосходящее материнство, более всего способствовала бесчестию мужчины и его падению. Среди причин, которые заметно содействовали распространению нового бога, очень заметное место занимает возрождение древней гинекократии у амазонок и неотделимое от него одичание всего бытия. Чем строже правил закон материнства, чем труднее это было для женщины — длительное время удерживать противоестественную высоту строя жизни амазонок, тем более радостный прием должен был встречать повсюду этот бог — вдвойне соблазнитель, так как он соединял в себе и чувственный, и сверхчувственный блеск. Тем неотразимее был он для женского пола, во-

258

одушевляя на служение себе. Стремительно переходит строгая гинекократия амазонок от решительного сопротивления новому богу к столь же решительной преданности ему; воинственные женщины, прежде в борьбе мерившиеся силами с Дионисом, теперь предстают как его непобедимая героическая когорта, и в этой стремительной смене крайностей становится очевидным, как трудно было во все времена для женщины придерживаться золотой середины и соблюдать меру. Исторические основы тех традиций, которые повлекли кровавые события первоначального распространения вакхической религии и вызванное ими глубокое потрясение всей системы отношений, слишком очевидны. Независимо друг от друга возобновляются они у различных народов, однако всюду носят тот же характер и стоят в столь резком противоречии с духом более позднего дионисийства, направленным на мирные наслаждения и украшение бытия, что совершаемое теперь открытие представляется невероятным. Волшебная власть, с которой фаллический господин разгульной естественной жизни увлекает мир женщины на иные пути, выражается в таких явлениях, которые оставляют далеко позади себя не только границы нашего знания, но и самую силу нашего воображения, и тем не менее отправлять их в область вымышленного означало бы обнаружить недостаточное знакомство с темными глубинами человеческой природы, неумение считаться с властью религии, которая в равной степени удовлетворяла и чувственные, и сверхчувственные потребности, недооценку возбудимости женского чувственного мира, столь неразрывно связанного и с потусторонним, и с посюсторонним, и, наконец, невнимание к покоряющему волшебству изобилия южной природы. На всех ступенях своего развития дионисийский культ сохраняет тот же характер, с которым он впервые вступает в историю. Благодаря своей чувственности и тому значению, которое придает он заповеди половой любви, внутренне родственный женскому предрасположению, он обращается по преимуществу именно к женщине, придавая ее жизни совершенно новое направление, и именно здесь находит своих наиболее верных сторонников и ревностных служителей, основывая всю свою власть на их воодушевлении. Дионис — в самом полном смысле

259

слова женский бог, бог женщины, в нем — источник всех ее чувственных и сверхчувственных надежд, кульминация всего ее бытия, и потому именно женщины первыми познают его великолепие, им он открывается и благодаря им получает распространение и одерживает победу. Религия, которая на удовлетворении требований пола основывает свои высшие надежды и которая блаженство сверхчувственного бытия ставит в теснейшую связь с чувственным удовлетворением, в силу того эротического направления, которое придает она жизни женщины, с необходимостью должна была все более подтачивать строгость и чистоту супружеской жизни на принципах Деметры и в конце концов вновь обратить ее бытие к тому афродитийскому гетеризму, который усматривает для себя образец в полной спонтанности природной жизни. Правильность этих заключений подтверждается весомыми историческими свидетельствами. Связь Диониса с Деметрой все более оттесняется на задний план его связью с Афродитой и с другими, аналогичными ей образами матери-природы. Символы Цереры (материнства, регулируемого законом) — колос и хлеб — отступают перед вакхическим виноградом, этим роскошным плодом любвеобильного бога; молоко, мед и вода, целомудренные жертвы древнего времени, отступают перед воодушевляющим, пробуждающим чувственный восторг вином, и в этом культе сфера низменного теллуризма, сфера стихийного порождения со всеми его продуктами — животными и растениями в равной мере — приобретает значительный перевес над более высокой культурой земледелия и его плодами. Сколь глубоко был проникнут этим весь образ жизни, в этом убеждает нас прежде всего взгляд на мир древних захоронений, который в силу потрясающей противоположности становится главным источником нашего познания всего чувственноэротического направления дионисийской жизни женщины. По-новому видим мы теперь далеко идущее влияние религии на все развитие нравственности. Дионисийский культ принес древности высшее воплощение насквозь афродитической цивилизации и сообщил ей тот блеск, перед которым меркнет вся утонченность и все искусство новейшей жизни. Он снял все оковы, отменил все различия, и в силу того, что он направил дух народа

260

преимущественно на материальное, на украшение телесного бытия, он вернул жизнь к законам плоти. Этот прогресс в погружении всего бытия в чувственность всюду совпадает с растворением политической организации и упадком всей государственной жизни. На место дробной разобщенности становится закон демократии, неразделимой в себе массы, закон свободы и равенства, которые отличают природную жизнь от цивилизованноупорядоченной и которые имеют отношение к телесноплотской стороне человеческого бытия. Для древних эта взаимосвязь была абсолютно ясна, они подчеркивали ее в многочисленных высказываниях, а характерные исторические данные показывают нам, что эмансипация плоти и политическая эмансипация — это неизбежные и неразлучные близнецы. Дионисийская религия есть одновременно апофеоз афродизийского наслаждения и всеобщего братства, поэтому она особенно приятна низшим сословиям и особенно поощряема тиранами — Писистратидами, Птолемеями, Цезарем, основавшими свое господство на развитии демократии. Все эти явления происходят из одного и того же источника, они являются лишь различными сторонами того, что уже в древности называли эпохой Диониса. Будучи следствиями по существу женского воспитания, они вновь вкладывают в женскую руку скипетр, поощряют эмансипаторские устремления, и, в соединении с реальными обстоятельствами атическо-ионийской жизни, они образуют новую гинекократию, которая заявляет о себе не столько в формах права, сколько во власти покоряющего всю жизнь исподволь афродитизма. Сравнение этой позднейшей формы женского господства с его первоначальной формой особенно удобно для того, чтобы высветить своеобразие каждой из них. Если первая окрашена целомудренным характером Деметры и основывает жизнь на строгой нравственной чистоте, то вторая покоится преимущественно на законе Афродиты — законе эмансипации плоти. Если первая заявляет о себе как об источнике высокой добродетели и благоустроенной жизни, которая хотя и ограничена узким кругом идей, но все же имеет под собой глубокие основания, то вторая под блеском жизни, богато развитой в материальном отношении и подвижной в отношении духовном, скрывает упадок сил и разложение нра-

261

bob, которое более всех прочих причин способствовало падению древнего мира. Если рука об руку с древней гинекократией идет мужская отвага, то дионисийская гинекократия предоставляет в удел мужчине бессилие и бесчестье, от которого в конце концов в презрении отворачивается даже женщина. Свидетельством внутренней силы ликийской и элийской народностей не в последнюю очередь является то, что изо всех первоначально гинекократических народов эти два племени особенно долго сохраняли чистоту принципа материнства Деметры, противостоящего разрушительным влияниям дионисийской религии. Орфическое тайное учение, несмотря на то что фаллический мужской принцип получает в нем особенное развитие, тесно связано также и с древним мистериальным принципатом женщины, но чем теснее была эта связь, тем ближе и опасность его низложения. Особенно отчетливо мы можем наблюдать этот переход и рассматривать его последствия у эпицефирийских локров и у эолийцев. Наиболее же характерно это для африканского и азиатского миров, которые направили свою исконную гинекократию по дионисийскому пути развития. История многократно подтверждала наблюдение, что древнейшие состояния народов в поздних периодах их развития вновь прорываются на поверхность. Круговращение жизни вновь заставляет соединить концы и начала. Последующему исследованию предстоит безрадостная задача — окончательно вывести эту печальную истину из-под сомнения посредством ряда новых доказательств. Явления, в которых заявляет о себе этот закон, хотя и относятся в первую очередь к восточным странам, тем не менее ни в коем случае не замыкаются в их границах. Чем сильнее прогрессирует внутреннее разложение духовного мира, тем решительнее выдвигается вновь на первый план принцип материнства по плоти, тем больше возвышается над принципами Деметры его всеобъемлющее, афродито-гетерическое понимание. Вновь мы видим, как приобретает вес тот jus naturale, который относился к древнейшей сфере теллурического бытия, и, хотя возможность его реального существования в истории некоторые отвергают даже применительно к низшим ступеням человеческого развития, он заявляет о себе и на высших, он опять входит в жизнь с сознатель-

262

ным обожествлением звериной стороны нашей природы, выступая как идеал всего человеческого совершенства, в котором достигают кульминации тайные учения. Одновременно появляется большое число обстоятельств, в которых исполненные загадок черты древнейшей традиции обретают вполне отвечающие им параллели. То, что в начале нашего исследования выступает в мифологическом облачении, в конце его предстанет уже в качестве истории — истории более позднего времени, и эта взаимосвязь подтверждает, что историческое движение человечества протекает исключительно закономерно, несмотря на то что действия людей произвольны.
В завершенном теперь изображении различных ступеней принципа материнства я особенно выделяю возвышение гинекократии у амазонок и подчеркиваю ту большую роль, которую приобретает это явление в истории взаимоотношений полов. Амазонки фактически тесно связаны с гетеризмом. Это — два примечательных явления женской жизни, которые друг друга и объясняют, и обусловливают. Каким мыслим мы себе отношение между ними, следует пояснить здесь в точнейшем соединении с сохранившимся наследием. Клеарх в связи с появлением Омфалы в образе амазонки делает общее замечание, что, где бы ни обнаруживалось подобное возвышение женской власти, всюду предполагает оно исходное унижение женщины и может быть объяснено только необходимостью смены крайностей. В качестве подтверждения сюда могут быть присоединены многие из знаменитейших мифов — деяния лемнийских женщин, данаиды, сама смерть Клитемнестры. Всюду присутствует нападение на права женщины, которое вызывает ее сопротивление и вооружает ее руку сперва для защиты, а потом и для кровавой мести. Поэтому за гетеризмом необходимо должно следовать появление амазонок, в соответствии с законом, который имеет свое основание в фундаменте человеческой, особенно женской природы. Оскорбленная мужским насилием, женщина чувствует прежде всего тоску по обеспеченному положению и к чистоте бытия. Чувство пережитого позора, ярость отчаяния воодушевляют ее на вооруженное сопротивление и сообщают ей то воинственное величие, которое, хотя и выходит за рамки женственности, коренится все-таки в

263

потребности возвысить именно последнюю. Из такого понимания вытекают два следствия, каждое из которых может опереться на историческое подтверждение. Движение амазонок представляется в связи с этим как явление всеобщее. Оно коренится не в особенных физических или исторических чертах какого-то народа, но гораздо вернее — в состояниях и явлениях человеческого бытия вообще. С гетеризмом его роднит универсальный характер. Одинаковые причины всюду вызывают одно и то же действие. Явление амазонок присутствует у истоков всех народов. Его можно проследить от Средней Азии до Востока, от скифского Севера до Запада Африки, по ту сторону океана они столь же многочисленны и несомненны, как и по эту, и даже в новейшие времена можно наблюдать целый ряд их деяний кровавой мести против мужской половины человечества. Закономерность человеческого развития именно ранним ступеням обеспечивает наиболее типично-всеобщий характер. Второй факт связан с первым. Хотя движение амазонок и является диким вырождением, оно тем не менее знаменует собой в то же время и существенный подъем человеческой цивилизации. Будучи на позднейших ступенях развития регрессом и перерождением, в своих первых воплощениях оно есть прогресс жизни к более чистым формам и не только необходимый, но и благотворный по своим последствиям этап человеческой истории. В нем сознание высших прав материнства впервые противостоит чувственным притязаниям большей физической силы, в нем зародыш той гинекократии, которая основывала на власти женщины государственную культуру народов. Именно этому предоставляет история поучительнейшие подтверждения. Хотя и не приходится отрицать, что упорядоченная гинекократия постепенно сама вырождается до амазонских строгостей и амазонских нравов, все-таки, как правило, имеет место противоположная последовательность: формы жизни амазонок — более ранние, чем супружеская гинекократия, и даже подготавливают последнюю. Именно такое отношение мы находим в ликийском мифе, который представляет Беллерофонта одновременно и как победителя амазонок, и как основателя материнского права, в обоих деяниях усматривая исходный пункт развития цивилизации. Та-

264

ким образом, не приходится оспаривать значение амазонок в борьбе с гетеризмом для возвышения женского, а тем самым — и всего человеческого бытия. Такая же последовательность ступеней обнаруживается и в культе. Движение амазонок разделяет с супружеской гинекократией приверженность луне, в предпочтении которой солнцу усматривают прототип женской высоты; в то же время амазонки приписывают этому ночному светилу более мрачную и строгую природу, чем гинекократия Деметры. Для последней она есть образ супружеского союза, высшее космическое выражение той исключительности, которой подчиняется соединение луны и солнца; для амазонки же, напротив, луна в своем одиноком ночном появлении — строгая девственница, в своем бегстве от солнца — противница продолжительного союза, в своем насмешливом, вечно меняющемся облике — ужасная горгона смерти, имя которой использовали для именования самих амазонок. Отрицать большую древность этих относительно низменных воззрений по сравнению с воззрениями более возвышенными не приходится, и, таким образом, историческое место амазонок можно считать бесспорным. Во всех традициях проступает внутренняя взаимосвязь обоих явлений; соответствие религии и жизни вновь обнаруживает свое значение. Предпринимаемые женской конницей великие завоевательные походы, историческая обоснованность и возможность которых не может быть поколеблена беспочвенными хитросплетениями, представляются теперь в новом свете. Они предстают по преимуществу как воинственное распространение религиозной системы, а женское воодушевление возводят к его сильнейшему источнику — к объединенной силе культовой идеи и надежды укрепить свое собственное господство, укрепляя господство богини, и демонстрируют культурное значение амазонок в его наиболее мощном проявлении. Судьба государств, возникших из женских завоеваний, особенно пригодна для того, чтобы подтвердить правильность нашего воззрения и внести внутреннюю связность в историю гинекократического мира. Мифическое и историческое наследие выступают в теснейшем единстве, подтверждают и дополняют друг друга и позволяют увидеть целостный ряд состояний, вытекающих одно из другого

265

От берегов Нила до побережья Черного моря, от Средней Азии до Италии вплетены в историю рождения знаменитых впоследствии городов имена и подвиги амазонок. Если закон человеческого развития с необходимостью предполагает переход от кочевой жизни к домашнему поселению, то это в высшей степени отвечает предрасположенности женской души и с удвоенной скоростью осуществляется там, где влияние женщины действительно значимо. Наблюдение над живущими ныне народами подтвердило факт, что человеческое общество перешло к земледелию преимущественно благодаря усилиям женщины, так как мужчина его долгое время отвергает. Многочисленные традиции древности, в которых женщины полагают предел кочевой жизни сожжением кораблей, в которых преимущественно женщины дают свои имена городам, в самой идее, из которой они возникают, несут указание на то, чтобы рассматриваться как признание одного и того же исторического факта. Женский пол ощущает свое природное предопределение в фиксации жизни. Возвышение бытия и всей цивилизации зависит преимущественно от обоснования и обустройства домашнего очага. Это — последовательное проявление того развития, в котором все решительнее заявляет о себе направленность на мирное обустройство жизни, а совершенствование военных навыков, которое прежде составляло единственную заботу, отступает перед этим отношением на задний план. Хотя упражнения с оружием никогда не стали совершенно чуждыми женщинам гинекократических государств, хотя это и представлялось абсолютно необходимым для защиты их господствующего положения во главе воинственного народа, хотя особое предпочтение к лошади и ее украшению еще и позднее отмечается в числе особенно характерных и даже культовых черт, тем не менее вскоре ведение войны становится либо чисто мужским занятием, либо делится между женщинами и мужчинами. В то время как первоначальный уклад жизни все более отступает на задний план, женское господство в государстве и в кругу семьи еще долго остается в тех же пределах. Однако и здесь неизбежны прогрессирующие ограничения. Теснимая шаг за шагом, гинекократия довольствуется все более узкой сферой. В протекании этого процесса воз-

266
.
можно большое разнообразие. То государственное господство исчезнет первым, то, напротив, господство в семье. У ликийцев имеет место только последнее, о первом до нас не дошло никаких известий, хотя мы знаем, что наследование царствования шло по материнской линии. Напротив, в других местах сохраняется женское правление (либо исключительно женское, либо совместно с мужчинами), в то время как материнское право прекращает господствовать в семье. Дольше всего противостоят духу времени те части системы, которые неразрывно связаны с религией. Высшая санкция, которая лежит на всем, что относится к культу, защищает его от упадка. Рядом с этими остатками и обломками системы, охватывавшей прежде столь многое, приобретают совершенно особый интерес сообщения китайских писателей о женском государстве в Средней Азии, которое вплоть до VIII в. сумело сохранить и государственную, и гражданскую гинекократию. Они во всех характерных чертах вполне совпадают с сообщениями древних о внутреннем устройстве государств амазонок, а также с результатами моих собственных наблюдений — в том, например, что превозносят евномию31 и мирную направленность всей жизни народа. Не насильственное разрушение, которое повлекло уничтожение большого числа сообществ амазонок и не пощадило даже италийское поселение кляйтов, но то бесшумное влияние, которое оказывает время и соприкосновение с могучими соседями, лишило современный мир возможности увидеть то общественное состояние, которое для европейского человечества относится к самым древним и темным воспоминаниям и о котором сегодня еще можно говорить как о забытом фрагменте мировой истории. В сфере исследования, которая, подобно лежащей перед нами, похожа на поле скорбных руин, единственным способом добыть свет часто является использование сообщений, которые принадлежат к временам и народам, далеко отстоящим друг от друга. Только использовав все указания, можно достичь того, чтобы упорядочить фрагментарное наследие подобающим образом. Эти различные формы и проявления

" От греческого - перев. законность, справедливость.— Примеч

267

принципата материнства у народов древнего мира являются нам сегодня в последовательном ряду с другими многочисленными ступенями великого исторического процесса, который, начавшись в древнейшие времена, продолжается и поныне, а у народов африканского мира находится еще и сегодня на средних этапах развития. Исходя из материнского права, упорядоченного на принципах Деметры, мы пришли к возможности понять такие явления древней жизни женщины, как гетеризм и амазонки. После рассмотрения этих низших ступеней человеческого бытия для нас стало возможным познать в их истинном значении также и высшие и показать, какое место в развитии человечества в действительности занимала победа отцовского права над гинекократией. [...]

- - - - - - - - - - - - - -
Иоганн Бахофен

Иоганн Якоб Бахофен (Johann Jakob Bachofen) родился в 1815 г. в Базеле (Швейцария), где получил начальное и среднее образование. В 1834 г. поступил в Берлинский университет и начал изучать филологию и историю, однако затем заинтересовался юриспруденцией и стал специализироваться по истории римского права. С 1837 г. он продолжил учебу в Гёттингенском университете и в 1839 г. получил докторскую степень. После двухлетнего путешествия по странам Европы И. Бахофен становится профессором римского права в Базельском университете. Одновременно он занимает должность судьи и является членом Высшего Совета г. Базеля. В 1844 г. он отказывается от преподавательской и общественной деятельности, решив всецело посвятить себя научным занятиям. Последующие годы он вел жизнь кабинетного ученого, совершая время от времени поездки в Грецию, Испанию и Италию. Умер И. Бахофен в 1887 г. в Базеле.
Для исследователей религии наибольший интерес представляют две работы И. Бахофена: «Опыт исследования похоронной символики древних» (1860) и «Материнское право» (1861).
Кроме серьезных трудов по юриспруденции, греческой и римской истории И. Бахофен известен тем, что он выдвинул и тщательно разработал гипотезу о существовании матриархата как специфической стадии развития человеческого общества. Он уделял большое внимание мифологии и религии, считая, что они могут послужить ключом для правильного понимания древней истории. И. Бахофен оказал большое влияние на становление современного религиоведения, а его работы, содержащие анализ религиозного символизма, вошли в разряд классических.
В антологию включен фрагмент из книги И. Бахофена «Материнское право», в котором описывается метод исследования, выявляются характерные черты и религиозные основы матриархата.
Перевод выполнен Е. В. Рязановой по изданию: Bachofen J. Das Mutterrecht. Stuttgart, 1861.

 
 


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика