МЕТОДИКИ
Опросники
     
   

Лэнг Р. Политика переживания

I. ЛИЧНОСТИ И ПЕРЕЖИВАНИЕ

...что великие и подлинные амфибии, по природе своей, живут подобно
существам не только иных стихий, но и других, далеких миров.

СЭР ТОМАС БРАУН. "Religio Medici:"

1. Переживание как свидетельство

Даже факты становятся выдумкой без соответствующих способов видения
"фактов". Нам нужны не теории, а переживание, которое есть источник теории.
Мы не удовлетворены верой в смысле иррационально поддерживаемой
неправдоподобной гипотезы -нам требуется пережить "свидетельство".
Мы можем видеть поведение других людей, но не их переживание. Это
заставляет некоторых людей утверждать, что психология не имеет ничего общего
с переживанием другой личности, а занимается лишь ее поведением.
Поведение другой личности -мое переживание. Мое поведение -переживание
другого. Задача социальной феноменологии - связать мое переживание поведения
другого с переживанием другим моего поведения. Ее предмет - связь между
переживанием и переживанием, ее истинное поле деятельности -взаимное
переживание.
Я вижу вас, а вы видите меня. Я переживаю вас. а вы переживаете меня. Я
вижу ваше поведение. Вы видите мое поведение. Но я не вижу, никогда не видел
и никогда не увижу вашего переживания меня. Точно так же, как вы не можете
"видеть" моего переживания вас. Мое переживание вас не находится "внутри"
меня. Это просто вы, какими я вас переживаю. И я не переживаю вас
находящимися внутри меня. Сходным образом я понимаю, что вы не переживаете
меня находящимся внутри вас.
"Мое переживание вас" - лишь иная форма выражения.
"вы-такой-каким-я-вас-переживаю", а "ваше переживание меня" равно
"мне-такому-каким-вы-меня-переживаете". Ваше переживание меня находится не
внутри вас, и мое переживание вас - не внутри меня, но ваше переживание меня
невидимо мне, а мое переживание вас невидимо вам.
Я не могу переживать ваше переживание. Вы не можете переживать мое
переживание. Мы с вами - люди-невидимки. Все люди -невидимы друг для друга.
Переживание обычно называют Душой. Переживание как невидимость человека
человеком в то же самое время свидетельствует больше, чем что-либо иное.
Свидетельствует единственно переживание. Переживание - единственное
свидетельство. Психология есть логос переживания. Психология - структура
свидетельства, и, следовательно, психология - наука всех наук.
Если же, однако, переживание есть свидетельство, как можно изучать
переживание другого? Ведь переживание другого для меня не очевидно,
поскольку оно не является и никогда не сможет являться моим переживанием.
Я не могу избежать попыток понять ваше переживание, потому что, хотя я
и не переживаю ваше переживание, которое мне невидимо (и не-осязаемо,
не-обоняемо, неслышимо), однако я переживаю вас в качестве переживающего.
Я не переживаю ваше переживание. Но я переживаю вас как переживающего.
Я переживаю самого себя как переживаемого вами. И я переживаю вас как
переживающего самого себя как переживаемого мной. И так далее.
Изучение переживания других основывается на заключениях, которые я
делаю - исходя из моего переживания вас, переживающего меня,- о том, как вы
переживаете меня, переживающего вас, переживающего меня...
Социальная феноменология -наука о моем собственном переживании и
переживании других. Она занимается связью между моим переживанием вас и
вашим переживанием меня. То есть взаимным переживанием. Она занимается вашим
поведением и моим поведением, какими я их переживаю, и нашим с вами
поведением, каким вы его переживаете.
Поскольку ваше и их переживание мне невидимо, как и мое -вам и им, я
стараюсь сделать очевидным для других, посредством их переживания моего
поведения, то, что я заключаю о вашем переживании, посредством моего
переживания вашего поведения.
Именно здесь кроется основное затруднение социальной феноменологии.
Естественные науки занимаются лишь переживанием вещей наблюдателем, а
не тем, как вещи переживают нас. Нельзя говорить, что вещи не реагируют на
нас и друг на друга. Естественным наукам ничего не известно о связи между
поведением и переживанием. Природа подобной связи таинственна -в
марселевском смысле слова. Она, так сказать, не является объективной
проблемой. Для ее выражения непригодна традиционная логика. Нет и
разработанной методики понимания ее природы. Но эта связь есть связка нашей
науки-если наука означает форму знания, соответствующую своему предмету.
Связь между переживанием и поведением -камень, который отвергнут строители
на свой собственный риск. Без него все здание нашей теории и практики должно
рухнуть.
Переживание невидимо другому. Но переживание - скорее не "субъективно",
а "объективно", скорее не "внутренне", а "внешне", скорее не процесс, а
практика, скорее не "вход", а "выход", скорее не психическое, а
соматическое, скорее не какие-то сомнительные данные, выуженные из
интроспекции, а из экстроспекпии. Менее всего переживание является
"внутрипсихическим процессом". Подобные взаимоотношения, объективные
отношения, межличностные отношения, перенос, контрперенос -поскольку мы
должны жить среди людей -представляют собой не просто взаимодействие двух
объектов в пространстве, каждый из которых обладает внутрипсихическими
процессами"
Такое различие между внешним и внутренним обычно относят к различию
между поведением и переживанием;
но порой оно относится к некоему переживанию, которое должно быть
"внутренним" в противоположность другим, которые являются "внешними". Более
точно это различие между разными видами переживания, а именно восприятием
(как внешним) в противоположность воображению и т. п. (как внутренним). Но
восприятие, воображение, фантазии, грезы, сновидения, воспоминания -лишь
разные модальности переживания, они не более "внутренние" или "внешние", чем
любые другие.
Однако подобный способ рассуждений отражает раскол в нашем переживании.
По-видимому, мы живем в двух мирах и большинству людей известен только
"внешний". Пока мы помним, что "внутренний" мир -не какое-то пространство
"внутри" тела или мозга, такой способ рассуждений может служить нашей цели.
(Он вполне подходил Вильяму Блейку.) Значит, "внутреннее" - это наше личное
средство переживания нашего тела, других людей, одушевленного и
неодушевленного мира: воображение, сновидения, фантазии и все остальное
вплоть до самых дальних границ переживания.
Бертран Рассел как-то заметил, что звезды находятся в мозгу.
Звезды, какими я их воспринимаю, не в большей и не в меньшей степени у
меня в мозгу, чем звезды, какими я их воображаю. Я не воображаю, что они у
меня в голове, а тем более, что я вижу их у себя в голове.
Связь переживания с поведением не является связью внутреннего с
внешним. Мое переживание не находится внутри моей головы. Мое переживание
этой комнаты - вовне, в этой комнате.
Сказать, что мое переживание внутрипсихично,- значит предположить, что
есть душа, внутри которой находится мое переживание. Моя душа есть мое
переживание, мое переживание -моя душа.
Раньше многие люди верили, что звездами движут ангелы. Сегодня
оказалось, что это не так. Вследствие такого и сходных откровений сегодня
многие люди не верят в ангелов.
Раньше многие люди верили, что "местонахождение" души расположено
где-то в мозгу. С тех пор, как мозг начали довольно-таки часто вскрывать,
никто еще не увидел "душу". Вследствие такого и сходных откровений сегодня
многие люди не верят в душу.
Кто мог предполагать, что ангелы движут звездами, или быть настолько
суеверным, чтобы предположить, что, поскольку нельзя увидеть душу под
микроскопом, она не существует?

2. Межличностные переживание и поведение

Наша задача -и переживать, и постигать конкретное, так сказать,
реальность во всей ее полноте и целостности.
Но сделать это непосредственным образом совершенно невозможно. При
переживании и постижении мы обладаем лишь частностями.
Мы можем начать с понятия одной личности, со связей между двумя и более
личностями, с групп или с общества в целом; или с материального мира и
считать индивидуумов вторичными. Мы можем вывести детерминанты нашего
индивидуального и социального поведения из внешних необходимостей. При
подобном мировоззрении мы имеем частные взгляды и частные понятия.
Теоретически же нужна спираль расширяющихся и сжимающихся систем, которая
сделает нас способными двигаться Свободно и непрерывно от различных степеней
абстракции к большим или меньшим степеням конкретности. Теория есть
членораздельное видение переживания. Данная книга начинается и кончается
личностью.
Могут ли человеческие существа сегодня быть личностями? Может ли быть
человек рядом с другим человеком своим настоящим "я"? Прежде чем мы сможем
задать оптимистический вопрос: "Что такое взаимодействие личностей?" - мы
должны спросить: возможны ли личностные взаимоотношения, или возможны ли
личности в настоящее время? Нас интересуют возможности человека. Данный
вопрос можно задавать только благодаря многогранности этих возможностей.
Возможна ли любовь? Возможна ли свобода?
Неважно, являются или не являются все человеческие существа личностями
(или ими являются только некоторые), я хочу определить личность двумя
способами: с точки зрения переживания -как центр ориентации объективной
Вселенной -и с точки зрения поведения -как источник действий. Личностное
переживание преобразует данное поле в поле намерений и действий: только
через действие может быть преобразовано наше переживание. Есть искушение
рассматривать "личности" лишь как отдельные объекты в пространстве, которые
можно изучать как любые другие природные объекты. Но, как Киркегор заметил,
что сознание не найдешь, разглядывая под микроскопом клетки головного мозга
или что-нибудь еще, так же не найти и личности, изучая личности, словно они
лишь объекты. Личность -это я или вы, он или она: то, посредством чего
переживается объект. Неужели эти центры переживания или источники действия
живут в совершенно несвязанных мирах собственного производства? Каждый
должен обратиться здесь к своему собственному переживанию. Мое собственное
переживание как центр переживания и источник действий говорит мне, что это
не так. Мое переживание и мои действия осуществляются в социальном поле
взаимных влияний и взаимодействий. Я переживаю самого себя, опознаваемого
как Рональда Лэнга самим собой и другими, как переживаемого другими и
находящегося под воздействием других, которые относятся к той личности,
которую я называю "мной", как к "тебе" или к "нему", или группируют вместе
как "одного из нас", или "одного из них", или "одного из вас".
Такая черта личностных отношений не проявляется в связи с поведением
безличностных объектов. Многие социологи борются со своим смятением, отрицая
саму ее возможность. Тем не менее естественно-научный мир запутан
присутствием определенных опознаваемых сущностей, четко переопознаваемых
через какое-то время, чье поведение есть либо проявление, либо сокрытие
мировоззрения, равного по онтологическому статусу мировоззрению ученого.
Можно наблюдать, как люди спят, едят, ходят, говорят и т. д.
относительно предсказуемыми способами. Мы не должны удовлетворяться
наблюдениями только такого рода. Наблюдение поведения должно быть расширено
за счет заключений, относящихся к переживанию. Лишь тогда, когда мы это
сможем сделать, мы в самом деле сможем построить систему
поведения-переживания, являющуюся человеческой особью.
Вполне возможно изучать видимое, слышимое, обоняемое излучение
человеческих тел, и многие исследования человеческого поведения проводятся
именно в таком ключе. Можно свалить в кучу большое количество единиц
поведения и рассматривать их как статистическое население, никоим образом не
отличимое от множественности, определяющей систему нечеловеческих объектов.
Но это не будет изучением личностей. В науке о личностях я приму в качестве
аксиом, что поведение есть функция переживания и что переживание и поведение
всегда связаны с кем-то или чем-то ильм, нежели "я".
Когда рассматриваются отношения двух (или более) личностей, поведение
каждой из них по отношению к другой опосредовано переживанием каждой из них,
а переживание каждой из них опосредовано их поведением. Нет никакого
соприкосновения между поведением одной личности и поведением другой. Большую
часть человеческого поведения можно рассматривать в качестве односторонних
или двусторонних попыток устранить переживание. Личность может относиться к
другой личности так, как если бы она не была личностью, и она может
действовать так, как если бы она не была личностью. Нет никакого
соприкосновения между переживаниями одной личности и переживаниями другой.
Мое переживание всегда опосредовано вашим поведением. Поведение, являющееся
прямым следствием столкновения, как в случае бильярдных шаров, или
переживание, непосредственно переданное переживанию, как в возможных случаях
сверхчувственного восприятия, не личностны.

3. Нормальное отчуждение от переживания

Значимость Фрейда в наше время основана на его прозрении, и в 'очень
большой степени - его показе того, что рядовая личность -это высушенная,
сморщенная частичка того, чем может быть личность.
Будучи взрослыми, мы забываем большую часть нашего .детства -не только
его содержание, но и его вкус; будучи 'людьми, живущими в этом мире, мы едва
ли знаем о существовании внутреннего мира - мы едва ли вспоминаем свои сны,
а когда это делаем, их почти не осмысливаем;
что же касается наших тел, то мы сохраняем лишь определенное количество
ощущений для того, чтобы координировать свои движения и удовлетворять
минимальным требованиям биосоциального выживания - отмечать усталость и
сигналы тела на потребность в пище, сексе, необходимых выделениях и сне;
кроме этого, очень мало или вообще ничего. Наша способность мыслить,
исключая служение тому, в чем мы с опасностью для себя заблуждаемся, есть
наше своекорыстие, а при приспособлении к здравому смыслу она до
прискорбного ограничена; даже наши способности видеть, слышать, осязать,
обонять и ощущать вкус настолько скрыты саваном мистификации, что жесткий
порядок неузнавания необходим для любого, до тех пор пока он не сможет
начать свежо переживать мир - с Невинностью, подлинностью и любовью.
А непосредственное переживание (в противоположность вере в них -
демонов, духов. Властей, Сил, Господств, Серафимов и Херувимов, Света) даже
еще более удалено. В то время как области переживания становятся все более
отчужденными от нас, нам нужна все большая и большая духовная открытость
хотя бы для того, чтобы признать их существование.
Многие из нас не знают или даже не верят, что каждую ночь мы входим в
такие области реальности, в которых забываем нашу жизнь наяву точно так же,
как забываем свои сны, пробуждаясь. Не все психологи считают фантазию
модальностью переживания [27] и, так сказать, контрапунктическим
переплетением различных видов переживания. Многие, кому известны фантазии,
считают, что фантазия находится за той границей, которую достигает
переживание при "нормальных" обстоятельствах. Дальше расположены лишь
"патологические" зоны галлюцинаций, фантасмагорических миражей и маний.
Такое положение вещей показывает почти невероятное опустошение нашего
переживания. Тогда начинается пустопорожняя болтовня о зрелости, любви,
радости и мире.
Само по себе это является следствием отхода нашего переживания -того,
что от него осталось,-от нашего поведения.
То, что мы называем "нормальным", есть производное подавления,
вытеснения, расщепления, проекции, интра-проекции и других форм
разрушительного воздействия на переживание. Оно коренным образом отчуждено
от структуры бытия.
Существуют формы отчуждения, которые относительно инородны
статистически "нормальным" формам отчуждения. "Нормально" отчужденная
личность по причине того, что она действует более или менее как все
остальные, считается психически здоровой. Другие формы отчуждения,
выбивающиеся из господствующего состояния отчуждения, клеймятся "нормальным"
большинством как дурные или безумные.
Состояние отчуждения, сон, бессознательное состояние, нахождение не в
своем уме -состояния нормального человека.
Общество же высоко ценит своего нормального человека. Оно обучает детей
потере самих себя и превращению в нелепых, и таким образом нормальных людей.
За последние пятьдесят лет нормальные люди убили, вероятно, сто
миллионов своих нормальных собратьев.
Наше поведение есть функция нашего переживания. Мы действуем согласно
тому, как мы видим.
Если наше переживание разрушено, наше поведение будет разрушительным.
Если наше переживание разрушено, мы потеряли свои собственные "я".
Насколько человеческое поведение, будь то взаимодействие между
личностями или группами, постигаемо с точки зрения человеческого
переживания? Либо наше взаимное поведение непостижимо, в случае чего мы
просто являемся пассивным орудием неких нечеловеческих процессов, цели
которых настолько же туманны, насколько они в настоящее время неуправляемы;
либо наше собственное поведение по отношению друг к другу есть функция
нашего собственного переживания и наших собственных намерений, хотя мы от
них и отчуждены. В последнем случае мы должны нести окончательную
ответственность за то, что мы делаем из того, из чего мы сделаны.
Мы не найдем в поведении ничего постижимого, если будем рассматривать
его как несущественную фазу в существенном нечеловеческом процессе. У нас
имеются исследования людей как животных, людей как машин, людей как
биохимических комплексов, но остаются огромные трудности при достижении
человеческого понимания человека с человеческой точки зрения.
Во все времена человек был подчинен - как он считал и переживал - силам
звезд, богов или силам, которые бушуют сейчас в самом обществе, являющемся
тем, чем являлись когда-то звезды, определяющие судьбу человека.
Впрочем, людей всегда отягощало не только ощущение подчиненности судьбе
и случаю, предопределенным внешним необходимостям или случайностям, но и
ощущение, что их собственные мысли и чувства, в их наиболее личностных
проявлениях, являются итогом и результатом процессов, которым они
подвергаются.
Человек может отчуждаться от самого себя, мистифицируя себя и других.
Он также может обкрадываться другими.
Если мы лишены переживания, мы лишены своих поступков; а если наши
поступки, так сказать, взяты у нас из рук, как игрушки из рук ребенка, мы
лишаемся нашей человеческой природы. Нас нельзя обманывать. Люди могут
разрушить и разрушают человеческую природу других людей, и условием
возможности этого является то, что все мы взаимно зависимы. Мы не являемся
самодостаточными монадами, никоим образом не воздействующими друг на друга,
разве что друг в друге отражаясь. Мы влияем на других людей и меняемся -к
худшему или к лучшему - под их влиянием. Каждый из нас есть другой для
других.
Совершенно определенно, что, если мы не сможем упорядочить наше
поведение более удовлетворительным образом, нежели в настоящее время, мы
истребим сами себя. Но как мы переживаем мир, так мы и действуем, и этот
закон сохраняет силу даже тогда, когда действие скорее скрывает, чем
раскрывает наше переживание.
Мы даже не можем мыслить соответствующим образом о поведении, которое
находится на грани уничтожения. Но то, что мы мыслим, меньше того, что мы
знаем; то, что мы знаем, меньше того, что мы любим; то, что мы любим,
намного меньше того, что есть. И именно в такой степени мы намного меньше
того, чем мы являемся.
Однако, если нет ничего иного, каждый раз, когда рождается еще один
ребенок, возникает возможность отсрочки. Каждый ребенок -это новое бытие,
потенциальный пророк, новый духовный вождь, новая искра света, низвергнутая
во внешний мрак. Кто мы такие, чтобы решать, что все безнадежно?

4. Фантазия как вид переживания

"Поверхностное" переживание себя и другого исходит из менее
дифференцированной матрицы переживания. Онтогенетически самые ранние схемы
переживания недолговечны и давно преодолены; но никогда -до конца. В большей
или меньшей степени первые способы, которыми осмысливается мир, продолжают
подпирать все наши последующие переживания и действия. Нашим первым способом
переживания мира в основном является то, что психоаналитики назвали
фантазией. Эта модальность обладает своей собственной обоснованностью, своей
собственной рациональностью. Детская фантазия может стать анклавом,
отделившимся неразвитым "бессознательным", но ей нужно быть чем-то иным.
Этот случай - еще одна форма отчуждения. фантазия в таком виде, в каком она
встречается сегодня у многих людей,-это отщепление от того, что личность
считает своим зрелым, здоровым, рациональным, взрослым переживанием. Тогда
мы не рассматриваем фантазию в ее подлинной функции, а переживаем ее просто
как навязчивую, назойливую помеху, оставшуюся от детства.
Большую часть нашей социальной жизни мы в основном замалчиваем этот
подспудный уровень фантазии в наших взаимоотношениях.
Фантазия -особый способ отношения к миру. Это часть - и порой
существенная часть - значения или смысла, имплицитного действию. Если
рассматривать ее в качестве взаимоотношения, мы можем быть от нее отделены;
если в качестве значения, мы не можем ее ухватить; если в качестве
переживания, она может различными путями ускользнуть от нашего внимания. То
есть можно говорить о том, что фантазия является "бессознательной", если
дать этому основному утверждению дополнительные пояснения.
Однако, хотя фантазия может быть бессознательной - то есть хотя мы
можем не знать об этом виде переживания или отказываться допустить, что наше
поведение предполагает отношения переживаний или переживание отношений,
придающих ему значение, часто очевидное для других, если не для самих
себя,-фантазии не нужно быть вот так отщепленной от нас, будь то с точки
зрения ее содержания или модальности.
Короче, фантазия в том смысле, в каком я употребляю этот термин, всегда
находится в переживании и всегда значима; и, если личность не отделена от
нее, относительно обоснована.
Разговаривают, сидя в креслах, два человека. Один (Петр) что-то
доказывает другому (Павлу). Он объясняет Павлу свою точку зрения различными
способами в течение некоторого времени, но Павел не понимает.
Давайте вообразим, что происходит в смысле того, что я называют
фантазией. Петр пытается достучаться до Павла. Он чувствует, что Павел
излишне закрыт для него.
Для Петра становится все более важным ослабить его сопротивление,
прорваться к Павлу. Но Павел кажется твердым, непроницаемым и холодным. Петр
чувствует, что стучится головой о кирпичную стену. Он чувствует себя
уставшим, потерявшим всякую надежду, все более опустошаемым по мере
осознания своего провала. В конце концов он сдается.
Павел же, с другой стороны, чувствует, что Петр давит чересчур сильно.
Он чувствует, что должен отбить его нападение. Он не понимает, что говорит
Петр, но чувствует, что должен защищаться.
Отделение каждого от его фантазии, а фантазии -от другого означает
недостаток взаимоотношения каждого с самим собой и каждого с другим. "В
фантазии" они оба связаны друг с другом более или менее, чем каждый
притворяется себе и другому.
Здесь две дополняющие друг друга фантазии противоречат спокойной
манере, в которой разговаривают два человека, удобно расположившись в
креслах.
Ошибочно рассматривать приведенное выше описание как чисто
метафорическое.

5. Отрицание переживания

По-видимому, ничто, кроме другой личности, так действенно не оживляет
для человека мир - взглядом, жестом, замечанием, - что устраняет
реальность, в которой он пребывал.

ЭРВИНГ ГОФФМАН. "Встречи: два исследования по психологии
взаимодействия"

Физическое окружение беспрестанно предлагает нам возможности
переживания или лишает их. Фундаментальное значение для человека архитектуры
проистекает именно отсюда. Слава Афин, столь ярко утвержденная Периклом, и
ужас многих черт современных мегаполисов состоят в том, что первые
расширили, а вторые сузили человеческое
сознание.
Здесь, однако, я сосредоточусь на том, что мы делаем самим себе и друг
для друга.
Давайте возьмем простейшую межличностную схему. Рассмотрим отношения
Джека и Джил. Поведение Джека по отношению к Джил переживается Джил
определенным образом. То, как она переживает его, значительно влияет на то,
как она ведет себя по отношению к нему. То, как она ведет себя по отношению
к нему, влияет на то, как он переживает ее. А его переживание ее
складывается с его образом поведения по отношению к ней, который, в свою
очередь... и т. д.
Каждая личность может принять два, отличающихся в своей основе образа
действия в этой межличностной системе. Каждый может действовать на основе
своего собственного переживания или под влиянием переживания другой
личности, и не существует никакого иного образа личностного действия внутри
этой системы. Пока мы рассматриваем личностное воздействие "я" на "я" или
"я" на другого, единственным образом, которым можно действовать, является
действие на основе либо собственного переживания, либо переживания другого.
Личностное действие может либо раскрыть возможности обогащенного
переживания, либо скрыть эти возможности. Личностное действие является либо
в основном усиливающим, утверждающим, ускоряющим, поддерживающим и
расширяющим, либо ослабляющим, низвергающим, замедляющим, подрывающим и
суживающим. Оно может быть созидающим и разрушающим.
В мире, где нормальным условием является отчуждение, большая часть
личностных действий должна быть разрушающей -на основе как собственного
переживания, так и переживания другого. Я покажу здесь несколько способов
того, как это происходит. Я оставлю читателю рассмотреть с точки зрения его
опыта, насколько распространены подобные действия.
Под заголовком "механизмы защиты" психоанализ описывает множество
способов, при которых личность становится отчужденной от самой себя. Эти
механизмы часто описываются с точки зрения психоанализа как сами по себе
"бессознательные", то есть личности, по-видимому, неизвестно, что она делает
с собой. Даже когда у личности наблюдается достаточная проницательность,
чтобы увидеть, что происходит, к примеру, "расщепление", она обычно
переживает это как действительно механизм, так сказать, безличностный
процесс, который она может наблюдать, но не может ни контролировать, ни
остановить.
Таким образом, есть некоторая феноменологическая обоснованность в
обозначении подобных "защит" термином "механизм". Но мы должны пойти дальше.
Они имеют такой механический характер, потому что личность, как она
переживает самое себя, отделена от них. Ей и другим кажется, что она от них
страдает. Они кажутся процессами, воздействующими на нее, и в таком виде она
переживает себя в качестве пациента с какой-то психопатологией.
Но так обстоит дело лишь с точки зрения ее собственного отчужденного
переживания. Когда же она становится неотчужденной, она в первую очередь
узнает о них, если она этого уже не сделала, а во-вторых, что более важно,
делает шаг к постепенному осознанию того, что она делает или делала это себе
самой.
В конечном итоге можно обрести ушедшую из-под ног почву. Подобные
защитные механизмы суть действия, предпринимаемые личностью на основе своего
собственного переживания. В результате всего этого она отделила себя от
своего собственного действия. Окончательный продукт такого двойного насилия
-личность, которая переживает себя скорее не как полную личность, но как
часть личности, подверженную вторжению разрушительных психопатологических
"механизмов", перед лицом которых она -относительно беспомощная жертва.
Такие "защиты" это воздействие на себя самого. Но "защиты" не только
внутриличностны, они и межличностны. Я воздействую не только на самого себя,
я воздействую и на вас. И вы воздействуете не только на самих себя, вы
воздействуете и на меня. В любом случае - на переживание.
Если Джек преуспевает в забвении чего-то, то нет проку от того, что
Джил продолжает напоминать ему об этом. Он должен принудить ее не делать
этого. Самый безопасный способ - не просто заставить ее об этом молчать, но
принудить ее так же это забыть.
Джек может воздействовать на Джил различными способами. Он может
заставить ее чувствовать себя виновной в постоянном "возвращении к этому".
Он может свести на нет ее переживание. Это может быть сделано более или
менее полностью. Он может показать, что это просто неважно или
незначительно, в то время как для нее это важно и значительно. Идя дальше,
он может сменить модальность ее переживания с воспоминания на воображение:
"Это все твое воображение". Более того, он может свести на нет содержание:
"Этого никогда не было". В конце концов, он может свести на нет не только
значение, модальность и содержание, но и саму ее способность . помнить и
заставить ее чувствовать себя виноватой в том, что она это делает.
Подобное далеко не необычно. Люди проделывают друг с другом такие вещи
все время. Однако для того чтобы такое межличностное сведение на нет
работало, полезно покрыть его толстым слоем мистификации [30]. Например,
путем отрицания того, что делается именно это, а затем сведения на нет любой
мысли, что это делалось, заявлениями вроде подобных: "Как ты могла такое
подумать?" или "У тебя, наверно, паранойя" и т. д.

6. Переживание отрицания

Существует множество разновидностей переживания недостатка или
отсутствия и множество тонких различий между переживанием отрицания и
отрицанием переживания.
Любое переживание как активно, так и пассивно- единство данного и
истолкованного. И построение, помещаемое на то, что дано, может быть
положительным и отрицательным: это то, что человек хочет, или чего боится,
или готовится принять, или не принять. Элемент отрицания
присутствует в любом взаимоотношении и в любом переживании
взаимоотношения. Разница между отсутствием взаимоотношений и переживанием
каждого взаимоотношения как отсугствия -это различие между одиночеством и
постоянной уединенностью, между временной надеждой или безнадежностью и
нескончаемым отчаянием. Роль, которую, но своим ощущениям, я играю в
создании такого положения вещей, определяет то, что, по моим ощущениям, я
могу или должен сделать в отношении этого.
Первым намеком на небытие, возможно, была грудь или мать в качестве
отсутствующих. Кажется, это было предположение Фрейда. Уинникотт пишет о
"дыре", сотворении ничто посредством поглощения груди. Бион относит
происхождение мышления к переживанию не-груди. По выражению Сартра,
человеческое существо не создает бытие, но скорее вводит небытие в мир, в
исходную полноту бытия.
Ничто, как переживание, возникает как отсутствие кого-то или чего-то.
Нет друзей, нет взаимоотношений, нет радости, нет смысла в жизни, нет идей,
нет счастья, нет денег. Применительно к частям тела -нет груди, нет пениса,
нет ни здоровых, ни больных внутренностей - пустота. Перечень в принципе
бесконечен. Возьмите что угодно и вообразите отсутствие этого.
Бытие и небытие - центральная тема любой философии и на Востоке, и на
Западе. Такие выражение -не безвредные и невинные словесные украшения, разве
что в профессиональном философствовании декаданса.
Мы боимся достичь бездонной и безграничной беспочвенности всего сущего.
"Бояться нечего". Высшее успокоение и высший ужас.
Мы переживаем объекты нашего переживания как находящиеся там, во
внешнем мире. Источник нашего переживания, видимо, находится вне нас самих.
При творческом переживании мы переживаем источник сотворенных образов, форм,
звуков находящимся внугри нас, но по-прежнему за нашими пределами. Цвета
исходят из источника до-света, самого по себе не зажженного, звуки - из
тишины, образы - из бесформенного. Такой дообразный до-свет, такой до-звук,
такая до-форма есть ничто, но, однако, это источник всего сотворенного.
Мы отделены друг от друга и связаны друг с другом физически. Личности
как воплощенные бытия связаны друг с другом посредством пространства. И мы
отделены и соединены нашими точками зрения, образованием, прошлым,
организациями, группами, членством, идеологиями, социально-экономическими
интересами класса, темпераментами. Эти социальные "вещи", объединяющие нас,
являются в то же время . в е щ а м и, множеством социальных вымыслов, что
встают между нами. А если бы мы смогли отбросить все эти необходимости и
случайности и открыть друг другу свое обнаженное присутствие? Если вы
выкинете все - любые одеяния, маски, костыли, грим, а также общественные
проекты, игры, дающие нам повод нарядить их в маскарадные костюмы собраний и
заседаний,- если бы мы смогли встретиться, если бы был такой случай,
счастливое совпадение человеческих существ, что бы нас сейчас разделяло?
Двое людей, между которыми и в начале и в конце ничего нет. Между нами
ничто. Ничто. То, что в действительности "между", нельзя назвать ни одной
вещью, находящейся между. Между -это само ничто.
Если я рисую что-то на листе бумага, то вот действие, которое я
предпринимаю на основе своего переживания своего положения. Что я сам
переживаю в качестве действия и какое у меня намерение? Пытаюсь ли я
передать кому-то нечто (сообщение)? Перестраиваю ли я части какой-то
внутренней головоломки (намерение)? Пытаюсь ли я раскрыть свойства этого
вновь появляющегося гештальта (открытие)? Удивлен ли я, что появляется
нечто, чего раньше не существовало? Что эти строки не существовали на этой
странице до того, как я их написал? Здесь мы подходим к переживанию творения
и ничто.
То, что мы называем стихом, составлено из сообщения, намерения,
оплодотворения, открытия, производства и сотворения. В борьбе намерений и
побуждений произошло чудо. Под солнцем есть нечто новое: бытие возникло из
небытия, из камня забил ключ.
Без чуда ничего не происходит. Машины уже стали общаться друг с другом
успешнее, чем человек с человеком. Ситуация -иронична. Все больше и больше
интереса к сообщению, все меньше и меньше интереса сообщить.
Мы не так уж заняты переживаниями "заполнения пробелов" в теории
познания, заполнения дыры, занятия пустого пространства. Вопрос не во
вставлении чего-то в нечто иное, но в сотворении чего-то из ничего. Ex
nihilo. То ничто, из которого возникает творение, в чистом виде не пустое
пространство и не пустой промежуток времени.
В вопросе небытия мы находимся на внешних границах того, что
установлено языком, но мы можем показать языком, почему язык не может
сказать того, чего он не может сказать. Я не могу сказать того, что не может
быть сказано, но звуки могут заставить нас слушать тишину. В рамках языка
возможно показать, когда должно начаться многоточие... Но, используя слово,
букву, звук, ОМ, нельзя сложить звук с беззвучностью, имя с неименуемым.
Тишину до-сотворения, выраженную в языке и посредством языка, нельзя
выразить языком. Но язык можно использовать для того, чтобы описать то, что
он не может сказать,-пробелами, пустотами и описками, решеткой слов,
синтаксиса, звучания и значения. Модуляции высоты и громкости точно
изображают форму, не заполняя пространства между строк. Но грубая ошибка -
принимать строки за модель или модель за то, что она моделирует.
Наиболее основополагающе человек не вовлечен ни в открытие
существующего, ни в сообщение, ни в намерение. Он делает бытие способным
возникнуть из небытия.
Переживание бытия действительного посредника непрерывного процесса
творения проводит мимо любого подавления, или гонения, или суетной славы,
даже мимо беспорядка и пустоты, и вводит в само чудо того непрерывного
полета небытия в бытие. Оно может стать возможностью того великого
освобождения, когда осуществляется переход бытия, боящегося ничто, к
осознанию того, что нечего бояться. Тем не менее очень легко сбиться с пути
на любой стадии.
Здесь может ждать огромная радость, но также легко быть искалеченным
этим процессом или слиться с ним. Он будет требовать акта воображения от
тех, кто не знает из своего собственного опыта, что за ад эта пограничная
полоса между бытием и небытием. Но воображение для этого и существует.
Положение, или позиция, человека по отношению к этому акту, или
процессу, может стать решающим с точки зрения безумия или душевного
здоровья.
Есть люди, которые чувствуют, что призваны даже самих себя производить
из ничто, поскольку подспудное чувство в них говорит, что они не были
сотворены должным образом или были сотворены только для разрушения.
Если нет ни смысла, ни ценностей, ни источника поддержки или помощи, то
человек как творец должен изобретать, призывать смыслы и ценности, поддержку
и помощь из ничто. Он -волшебник.
Человек в самом деле может создать нечто новое - стих, картину,
скульптуру, систему идей, размышлять о том, о чем никто никогда не
размышлял, видеть так, как никто никогда не видел. Небольшая выгода
заключается в том, что он, вероятно, происходит из своего собственного
творчества. Фантазия не видоизменена подобным "действием", даже самая
возвышенная. Судьба, ожидающая творца после того, как его не замечают,
замалчивают, презирают, состоит в том, чтобы -к счастью или к несчастью, в
зависимости от точки зрения,- быть открытым чем-то нетворческим.
Бывают неожиданные, даже необъяснимые самоубийства, которые должны
пониматься как рассвет надежды, столь ужасный и мучительный, что он
невыносим.
При нашем "нормальном" отчуждении от бытия личность, обладающая опасным
знанием о небытии того, что мы принимаем за бытие (псевдожелания,
псевдоценности, псевдодействительность эндемических заблуждений о том, что
принимается за жизнь, смерть и т. п.), в современную эпоху являет миру
творческие акты, которые мы презираем и страстно желаем.
Слова в стихе, звуки в движении, ритм в пространстве пытаются увести
обратно в личностное пространство и время личностное значение из звуков и
форм обезличенного, обесчеловеченного мира. Они являются плацдармом на чужой
территории. Они представляют собой мятеж. Их источник - Безмолвие в
сердцевине каждого из нас. Когда бы и где бы во внешнем мире ни появлялся
подобный вихрь оформленного звука и пространства, сила, что содержится в
нем, порождает новые силовые линии, чье воздействие ощущается на протяжении
веков.
Творческое дыхание "исходит из области человека, в которую человек не
может спуститься, даже если б его вел Вергилий, ибо Вергилий туда бы не
пошел" (из "Дневников Жана Кокто").
Эта область, область ничто, область безмолвия безмолвии - и есть
источник. Мы забываем, что все мы все время находимся там.
Деятельность должна пониматься с точки зрения переживания, из которого
она возникает. Эти узоры, что таинственным образом воплощают математические
истины, увиденные лишь немногими,- столь прекрасные, столь изящные,-неважно,
что они суть бултыхания и трепыхания тонущего человека.
Мы существуем здесь вне всяких вопросов, за исключением вопросов бытия
и небытия, перевоплощения, рождения, жизни и смерти.
Творение ex nihilo было объявлено невозможным даже для Бога. Но мы
занимаемся чудесами. Нам нужно услышать музыку гитар Брака (Лорка).
С точки зрения человека, отчужденного от своего истока, творение
исходит из отчаяния и кончается провалом. Но такой человек не прошел весь
путь до конца времени, до конца пространства, до конца тьмы и до конца
света. Он не знает, что там, где все кончается, все и начинается.

II. ПСИХОТЕРАПЕВТИЧЕСКОЕ ПЕРЕЖИВАНИЕ[1]

За последние двадцать лет психотерапия значительно усложнилась как в
теории, так и на практике. Но, однако, из-за всей этой чрезвычайной
сложности, а порой и путаницы невозможно, как сказал Пастернак, "не впасть,
как в ересь, в неслыханную простоту".
В практике психотерапии само многообразие методов сделало более
очевидной необходимость такой простоты.
Неизменными составляющими психотерапии являются психиатр, пациент, а
также постоянные и определенные время и место. Но даже при этом двум людям
встретиться не так легко. Мы все живем надеждой, что подлинная встреча между
человеческими существами все еще может произойти. Психотерапия состоит в
выкидывании прочь всего того, что стоит между нами: бутафории, масок, ролей,
лжи, защит, тревог, проекций и интроекций - короче, всех пережитков
пропитого, которые мы используем по привычке и тайком, умышленно или
неумышленно, в качестве денежных знаков при взаимоотношениях. Именно эти
деньги, эти самые средства воссоздают и усиливают условия отчуждения, что
первоначально послужили им причиной.
Психоанализ внес существенный вклад, пролив свет на такие пережитки и
вынужденные повторения. Сейчас среди психоаналитиков и психиатров наметилась
тенденция сосредоточения не только на переносе, не только на том, что
произошло прежде, но и на том, чего прежде никогда не происходило, на новом.
Таким образом, на практике использование толкований для раскрытия прошлого
или даже прошлого-в-настоящем может применяться лишь в качестве одной из
тактик, а в теории предпринимаются попытки более глубокого понимания и
нахождения терминологии для непереносных элементов в психиатрии.
Психиатр может позволить себе действовать спонтанно и непредсказуемо.
Он может активно раскрываться, чтобы разрушить старые модели переживания и
поведения. Он может активно усиливать и укреплять новые модели. Теперь можно
услышать о психиатрах, приказывающих, смеющихся, орущих, плачущих, даже
встающих со своего священного стула. Все возрастающее влияние со своим
акцентом на озарение, достигаемое посредством внезапного и неожиданного,
оказывает дзэн. Конечно же, подобные методы в руках человека, не
испытывающего неослабное внимание и уважение к пациенту, могли бы оказаться
пагубными. Хотя некоторые общие принципы этих усовершенствований можно
сформулировать, на практике они по-прежнему предназначены - а на самом деле
так всегда и должно быть - для человека, который обладает как совершенно
исключительной властью, так и способностью к импровизации.
Я не стану перечислять все это многообразие практической психотерапии.
Я лучше рассмотрю более подробно критическую функцию теории.
Эти линии роста, что, похоже, распространяются эксцентрично во всех
направлениях, увеличивают потребность в сильной, твердой исходной теории,
которая сможет связать любую практику и теорию с основными предметами всех
форм психотерапии. В предыдущей главе я набросал основополагающие
требования, предъявляемые к подобной теории, а именно: нам нужны понятия,
показывающие как взаимодействие, так и взаимное переживание двух личностей и
помогающие нам понять связь между собственным переживанием личности и ее
поведением в контексте взаимоотношений между ними. И мы должны, в свою
очередь, стать способны постичь это взаимоотношение в контексте
соответствующих социальных систем. Более фундаментально критическая теория
должна быть способна поместить все теории и практики в кругозор общего
видения онтологической структуры человека.
Чем нам могут помочь господствующие теории психотерапии? Здесь было бы
заблуждением чересчур четко отделять одну школу от другой. Внутри основного
потока ортодоксального психоанализа и даже между различными теориями
объектных взаимоотношений в Великобритании (Фэрберн, Уинникотт, Меланья
Клейн, Бион) существуют различия лишь на уровне упора на что-то. Сходное
положение внутри экзистенциальной школы, или традиции,- Бинсвангер, Босс,
Карузо, Франкль. Можно обнаружить, что каждая теоретическая идиома играет
некоторую роль в мышлении по крайней мере нескольких учеников любой школы. В
худшем случае существуют из ряда вон выходящие теоретические смеси из теории
обучения, этологии, теории систем, анализа общения, теории информации,
анализа взаимодействия, межличностных взаимоотношений, объектных отношений,
теории игр и т. п.
Развитие Фрейдом метапсихологии изменило теоретический контекст, в
котором мы теперь работаем. Для сочувственного понимания положительной
ценности мета-психологии нам придется рассмотреть интеллектуальный климат, в
котором она возникла. Многими авторами уже отмечалось, что она
позаимствовала свою движущую силу у попытки рассмотрения человека как
объекта естественно-научных исследований и, таким образом, добилась
признания психоанализом в качестве серьезной и достойной уважения затеи. Не
думаю, что сейчас необходим подобный щит; да и прежде -тоже. А за то, что
мыслишь с метапсихологической точки зрения, платишь очень высокую цену.
Метапсихология Фрейда, Федерна, Рапапорта, Гартмана и Криса не имеет
представлений о какой бы то ни было социальной системе, порожденной более
чем одной личностью в данный момент. Внутри ее рамок нет понятия социального
переживания коллектива, разделяемого или не разделяемого личностями. У такой
теории нет категории "ты", которая существует в трудах Фейербаха, Бубера и
Парсонса. Нет способа выразить встречу "Я" с "другим" и влияние одной
личности на другую. У нее нет понятия "меня", за исключением
объективированного это. Это является одной из частей ментального аппарата.
Внутренние объекты суть другие части этой системы. Еще одно эго есть часть
некоей отличающейся части этой системы или структуры. Как два ментальных
аппарата или психические структуры или системы, каждая с собственной
констелляцией внутренних объектов, могут связываться друг с другом,
оставаясь неисследованными? Внутри построений, предлагаемых теорией, такая
возможность кажется непостижимой. Проекция и интроекция сами по себе не
перекроют пропасть между личностями.
Сегодня лишь немногие понимают центральные вопросы сознания и
бессознательного как они понимались ранним психоанализом - как две
овеществленные системы, каждая из которых отколота от цельной личности и
составлена из своего рода психического вещества; обе они исключительно
внутри- личностны.
В теории же и на практике центральным является отношение между
личностями. Личности связаны друг с другом посредством их переживания и
посредством их поведения. Теории можно рассматривать с точки зрения упора,
который они делают на переживание или на поведение, и с точки зрения их
способности вычленить взаимоотношение между переживанием и поведением.
Различные школы психоанализа и глубинная психология по крайней мере
признавали существенную значимость переживания каждого человека по отношению
к его поведению. но они оставили непроясненным вопрос, что есть переживание,
и это, в частности, становится очевидно при рассмотрении "бессознательного".

Некоторые теории занимаются скорее взаимодействием людей без ссылок на
переживание деятелей. Точно так же как любая теория, сосредотачивающаяся на
переживании и пренебрегающая поведением, может стать весьма ошибочной, так и
теории, сосредотачивающиеся на поведении и пренебрегающие переживанием,
становятся неуравновешенными.
Согласно теории игр, "люди обладают набором игр, основанных на
конкретных наборах известных взаимодействий. Другие могут играть в игры,
которые достаточно запутанны, чтобы позволить разыгрывание более или менее
стереотипных драм. У игр есть свои правила, своя публика и свои тайны.
Некоторые люди играют, нарушая правила, по которым играют другие. Некоторые
играют в необъявленные игры, делая ходы, которые может расценить как
задумчивые или откровенные лишь знаток подобных тайных и необычных игр.
Подобным людям - предполагаемым невротикам или психотикам,-возможно,
необходимо подвергнуться церемонии психиатрической консультации, приводящей
к диагнозу, прогнозам и рецептам. Лечение будет состоять в указании им на
то, что природа их игр весьма неудовлетворительна, и их, вероятно, обучат
новым играм. Личность реагирует отчаянием скорее на потерю игры, нежели на
чисто "объективную потерю", то есть на потерю соучастника или соучастников в
качестве реальных личностей. Важно лишь продолжение игры, а не сохранение
личности играющих.
Одним из преимуществ такого подхода является то, что он связывает людей
вместе. Неумение увидеть поведение одной личности в связи с поведением
другой привело к большой путанице. В последовательности взаимодействия между
р и о (личностью и объектом): p1 -о1 -р2 - о2 - р3 -о3 и т. д., вклад р
(p1, р2, р3) изъят из контекста и прямо связан как p1 -р2 -р3. Потом такая
искусственным образом полученная последовательность изучается в качестве
изолированной сущности или процесса и могут быть предприняты попытки
"объяснить" ее (найти "этиологию") с точки зрения
генетическо-конститупиональных факторов или внутрипсихической патологии.
Теория объектных отношений, как заявил Гантрип, пытается достичь
синтеза между внутри- и межличностным. Понятия внутренних и внешних объектов
и закрытых и открытых систем имеют некоторый смысл. Однако по-прежнему
рассматриваются объекты, а не личности. В переживании к объектам применим
вопрос "что?", а не "как?". Сам мозг есть объект переживания. Нам
по-прежнему необходима феноменология переживания, включая так называемое
бессознательное переживание,-переживания, связанного с поведением личности,
связанной с личностью, без расшеплений, отрицаний, деперсонализации и
овеществлений - всех бесплодных попыток объяснить целое за счет части.
Системы и игры могут иметь место, и в них можно играть в электронных
системах, или в них могут играть электронные системы. Что является
специфически личностным или человеческим? В личностных взаимоотношениях
присутствует не только взаимодействие, но взаимопереживание, и именно в этом
состоит их специфически человеческое свойство. Одному взаимодействию без
переживания недостает специфически личностного смысла. Взаимодействуют
эндокринная и ретикулоэндотелиальная системы. Они не являются личностями.
Большая опасность в осмыслении человека посредством аналогии заключается в
том, что аналогия начинает выставляться в качестве гомологии.
Почему почти все теории деперсонализации, овеществления, расщепления и
отрицания стремятся показать симптомы, которые они пытаются описать? Мы
оставлены с взаимодействием, но где же индивидуум? С индивидуумом, но где же
другой? С моделями поведения, но где же переживание? С информацией и
сообщением, но где же чувство и сострадание, страсть и сочувствие?
Бихевиористская терапия представляет собой самый предельный пример
такой шизоидной теории и практики - она предлагает думать и действовать
исключительно с точки зрения другого без ссылок на "я" психиатра или
пациента, с точки зрения поведения без переживания, с точки зрения скорее
объектов, чем личностей. Поэтому она неизбежно становится методикой
не-встречи, методикой манипулирования и контроля.
Психотерапия должна оставаться постоянной попыткой двух людей
восстановить полноту человеческого бытия путем взаимоотношения между ними.
Любая методика, занимающаяся другим без "я", поведением при исключении
переживания, взаимоотношениями при пренебрежении личностями в их связи,
индивидуумами при исключении их взаимоотношения и более всего
объектом-который-нужно-изменить, а не личностью-которую-нужно-принять,
просто увековечивает болезнь, которую она должна лечить.
И любая теория, не основанная на природе человеческого бытия, есть ложь
и предательство человека. Бесчеловечная теория неизбежно приведет к
бесчеловечным результатам - если психиатр последователен. К счастью, многие
психиатры обладают даром непоследовательности. Однако такую ситуацию нельзя
считать идеальной.
Нас не интересует взаимодействие двух объектов или их действия в
диадной системе, нас не интересуют модели общения внутри системы, состоящей
из двух компыотеро-образных подсистем, принимающих и обрабатывающих вводимую
информацию и выдающих сигналы. Нас интересуют два источника переживания в их
связи.
Поведение может скрывать или раскрывать переживание. Я посвятил свою
книгу "Расколотое "я"" описанию некоторых вариантов расщепления между
переживанием и поведением. Но и переживание, и поведение сами по себе
расчленены мириадом различных способов. Дело обстоит так даже тогда, когда
предприняты грандиозные усилия по наложению на трещины слоя логичности.
Я полагаю, что причина такого замешательства кроется в смысле фразы
Хайдеггера: "Ужасное уже произошло".
Психотерапевты -это специалисты по человеческим отношениям. Но ужасное
уже произошло. Оно произошло со всеми нами. Психиатры тоже находятся в мире,
в котором внутреннее уже отколото от внешнего. Внешнее не становится
внутренним, а внутреннее - внешним лишь посредством переоткрытия
"внутреннего" мира. Это только начало. В качестве целого поколения людей мы
настолько отчуждены от внутреннего мира, что существует убеждение, что его
нет; а если он даже и есть, то он несущественен. Даже если он имеет какое-то
значение, он не является неопровержимым материалом для науки, а если так,
давайте сделаем его неопровержимым. Давайте измерим и сосчитаем. Определим
количественно душевную боль и восторг в некоем мире, в котором, когда
внутрений мир будет впервые открыт, мы, вероятно, обнаружим себя брошенными
и покинутыми. Ибо без внутреннего внешнее теряет свой смысл, а без внешнего
внутреннее теряет свою сущность.
Нам необходимо узнать об отношениях и общении. Но эти запутанные и
запутывающие модели общения отражают беспорядок личностного мира
переживания, на подавлении, отрицании, расщеплении, интроекции, проекции и
т. п. - на общем осквернении и опошлении которого основана наша цивилизация.
Когда наши личностные миры переоткрыты и им позволено вновь утвердить
самих себя, мы впервые обнаруживаем эту бойню. Тела полумертвы, гениталии
отделены от сердца, сердце оторвано от головы, голова отделена от гениталий.
Без внутреннего единства, а лишь с достаточным ощущением непрерывности,
чтобы ухватить индивидуальность, - расхожее идолопоклонство. Разорванные
-тело, разум и дух - внутренними противоречиями, разбросанные в разных
направлениях. Человек отрезан от своего собственного разума, а равным
образом отрезан от своего собственного тела -полубезумное существо в
сумасшедшем мире.
Когда Ужасное уже произошло, мы едва ли можем ожидать чего-либо иного,
кроме того, что Нечто, как эхо, ответит внешним разрушением на разрушение,
которое уже свершилось внутри.
Мы все втянуты в это отчужденное положение вещей. Этот контекст
является решающим для всей практики психотерапии.
Поэтому психотерапевтические взаимоотношения есть изыскание. Поиск -
постоянно подтверждаемый и обосновываемый заново - того, что мы все
потеряли, и некоторым это дается лучше других, вроде того, как некоторые
люди легче выносят недостаток кислорода, и это изыскание обосновано
разделенным с другими переживанием переживания, вновь обретенного
посредством терапевтического взаимоотношения здесь и сейчас.
Верно, что в психиатрии существуют порядки, даже институционные
структуры, охватывающие последовательность, ритм и темп терапевтической
ситуации, рассматриваемой как процесс, и они могут и должны быть изучены с
научной объективностью. Но действительно решающие моменты в психиатрии, как
знает каждый пациент и врач, когда-либо их переживавший, непредсказуемы,
уникальны, незабываемы, всегда неповторимы и зачастую неописуемы. Значит ли
это, что психотерапия должна стать псевдоэзотерическим культом? Нет.
Мы должны продолжать борьбу с нашим смятением и настаивать на бытии
человеком.
Экзистенция есть пламя, постоянно плавящее и изменяющее наши теории.
Экзистенциональное мышление не предлагает ни безопасности, ни дома для
бездомных. Обращается оно только к вам и ко мне. Оно находит свое
обоснование тогда, когда, несмотря на поток наших средств и стилей, наших
ошибок, заблуждений и извращений, мы найдем в сообщении другого переживание
взаимоотношения, которое установлено, потеряно, разрушено и вновь обретено.
Мы надеемся разделить переживание взаимоотношения, но единственным честным
началом - и даже концом - может стать взаимное переживание его отсутствия.

III. МИСТИФИКАЦИЯ ПЕРЕЖИВАНИЯ

Недостаточно разрушить свое переживание и переживание другого. Нужно
покрыть это опустошение ложным сознанием, служащим, по выражению Маркузе,
своей собственной ложности.
Эксплуатация не должна быть видна как таковая. Она должна
рассматриваться как благотворительность. Преследование предпочтительно не
должно обосновываться как черта параноидального воображения, оно должно
переживаться как доброта. Маркс описал мистификацию и показал ее функции в
его время. Время Оруэлла уже с нами. Колонисты не только мистифицируют
местных жителей, им приходится мистифицировать и себя. Мы в Европе и
Северной Америке - колонисты. И для того чтобы поддержать наши восхитительные
образы самих себя как Божьего дара подавляющему большинству умирающих от
голода человеческих особей, нам приходится интериоризировать наше насилие в
самих себя и в наших детей и применять для описания этого процесса
моралистическую риторику.
Для того чтобы рационально воспринимать военно-промышленный комплекс,
нам приходится разрушать наши способности как ясного видения того, что перед
нами, так и представления о том, что позади. Задолго до возможного начала
термоядерной войны нам пришлось опустошить нашу психику. Мы начинаем с
детей. Обязательно поймать их вовремя. Без весьма тщательного и быстрого
промывания мозгов их грязные головки могли бы разгадать наши грязные фокусы.
Дети еще не дураки, но мы превратим их в слабоумных вроде нас с как можно
более высоким коэффициентом интеллекта.
С мгновения рождения, когда ребенок каменного века сталкивается с
матерью двадцатого века, он подвергается этому насилию, называемому
любовью, - как до него подвергались его отец и мать, а до них их родители и
родители их родителей. Это насилие в основном направлено на разрушение его
потенциальных возможностей. Это предприятие в целом успешно. Ко времени,
когда новому человеческому существу исполняется пятнадцать лет, оно уже
похоже на нас. Полубезумное существо, более или менее приспособленное к
сумасшедшему миру. В наш век это норма.
Любовь и насилие, строго говоря, являются полярными
противоположностями. Любовь позволяет другому быть - с нежностью и заботой.
Насилие пытается ограничить свободу другого, принудить его действовать так,
как хотим мы, - с крайним недостатком заботы, с безразличием к судьбе другого.
Мы действенно разрушаем самих себя насилием, скрывающимся под маской
любви.
Я - специалист, да поможет мне Бог, по случаям во внутреннем
пространстве и времени, по переживаниям, называемым мыслями, образами,
грезами, воспоминаниями, снами, видениями, галлюцинациями, снами
воспоминаний, воспоминаниями снов, воспоминаниями видений, снами
галлюцинаций, преломлениями преломлений преломлений тех изначальных альфы и
омеги переживания и действительности, той Реальности, на подавлении,
отрицании, расщеплении, проекции, фальсификации, общем осквернении и
опошлении которой основана наша цивилизация.
Мы выжили в равной степени как из ума, так и из тела.
Занимаясь внутренним миром, наблюдая изо дня в день его опустошение, я
спрашиваю, почему это произошло.
Одна сторона ответа, предложенная в главе I, заключается в том, что мы
можем действовать на основе нашего переживания самих себя, других и мира так
же, как и предпринимать действия посредством поведения самого по себе. Такое
опустошение в основном представляет собой работу насилия, которое
воздействовало на каждого из нас, а посредством каждого из нас на нас самих.
Обычно такое насилие известно под именем любви.
Мы действуем на основе нашего переживания по повелению других, словно
мы учимся поведению в угоду им. Нас учат тому, что переживать и чего не
переживать, так же как и тому, какие движения совершать, какие звуки
испускать. Двухлетний ребенок уже способен на нравственные движения,
нравственные беседы, нравственные переживания. Он уже "правильно" двигается,
испускает "правильные" звуки и знает, что обязан чувствовать, а что не
обязан. Его движения стали стереометрическими типами, по которым специалист
по антропологии сможет определить его национальные и даже региональные
черты. Так же как он обучен лишь определенным движениям из целого набора
возможных движений, он обучен переживать лишь что-то из целого набора
возможных переживаний. Большая часть современных социальных наук углубляет
эту мистификацию. Насилие нельзя рассматривать с позитивистской точки
зрения.
Женщина запихивает пищу в горло гусю с помощью воронки. Не образец ли
это жестокости по отношению к животному? Она же отвергает любую мотивацию
жестокости. Если мы опишем эту сцену "объективно", мы просто лишим ее того,
что "объективно" или, лучше сказать, онтологически представлено в этой
ситуации. Каждое описание предполагает наши онтологические предпосылки в
отношении природы (бытия) человека, животных и взаимоотношений между ними.
Если животное низведено до уровня фабричной продукции, своего рода
биохимического комплекса - так что его плоть и органы являются просто
материалом, имеющим определенное качество (мягкий, нежный, грубый), вкус,
вероятно, запах,-то описать животное позитивно с той точки зрения -значит
низвести себя, низводя его. Позитивное описание не "нейтрально" и не
"объективно". В случае гуся-как-материала-для-паштета можно дать лишь
негативное описание, если описание должно поддерживаться обоснованной
онтологией. То есть описание движется в свете того, низведением чего,
осквернением чего, доведением до звероподобного состояния чего эта
деятельность является, а именно истинной природы человека и животного.
Описание должно даваться в свете того факта, что человеческие существа
стали настолько озверевшими, опошленными, сведенными на нет, что они даже не
знают о своем низведении. Это не должно накладывать на "нейтральное"
описание определенных ценностных суждений, потерявших любые критерии
"объективной" обоснованности, то есть обоснованности, которую каждый
чувствует необходимость принять всерьез. "Субъективно" все дозволено.
Политические идеологии, с другой стороны, пестрят ценностными суждениями, не
признаваемыми в качестве таковых, не имеющими никакой онтологической
обоснованности. Педанты учат молодежь, что на такие вопросы о ценности нет
ответа, или их не проверить, или не верифицировать, или что это вообще не
вопросы, или что нам нужны метавопросы. Между тем Вьетнам продолжается.
Под знаком отчуждения каждая отдельная сторона человеческой реальности
подвержена фальсификации, а позитивное описание может лишь увековечить
отчуждение, которое оно само не может описать, и преуспевает лишь в
дальнейшем его углублении, потому что еще больше его скрывает и маскирует.
Значит, мы должны отказаться от позитивизма, который достигает своей
"достоверности" путем успешной маскировки того, что есть, и того, чего нет,
упорядочения мира наблюдателя посредством превращения истинно данного во
взятое, принятое в качестве данных, обирания мира бытия и изгнания тени
бытия в призрачную страну "субъективных" ценностей.
Теоретические и описательные средства большинства исследований в
социальных науках приспосабливаются к состоянию явной "объективной"
нейтральности. Но мы увидели, насколько это может быть обманчивым. Выбор
синтаксиса и словаря -политические поступки, определяющие и ограничивающие
способ, которым будут переживаться "факты". Действительно, в некотором
смысле они идут дальше и даже создают изучаемые факты.
В исследовании "данные" не столько даны, сколько взяты из постоянно
ускользающей матрицы событий. Количественно взаимозаменяемое зерно,
сыплющееся в жернова исследований достоверности, есть выражение процесса,
которым мы воздействуем "на" реальность, а не выражение процессов "в"
реальности.
Естественно-научные исследования ведутся над объектами, или вещами, или
моделями отношений между вещами, или над системами "событий". Личности
отличаются от вещей тем, что первые переживают мир, а последние лишь как-то
ведут себя в мире. Вещные события не переживаются. Личностные события
переживаются. Сциентизм - это ошибка, заключающаяся в превращении личностей
в вещи посредством процесса овеществления, не являющегося самим по себе
частью истинного естественно-научного метода. Результаты, полученные таким
образом, должны быть переоценены и переконкретизированы прежде, чем они
смогут, быть вновь приняты в область человеческого размышления.
Фундаментальная ошибка состоит в неумении осознать, что существует
онтологическая разрывность между бытием человека и бытием вещи.
Человеческие существа связаны друг с другом не просто внешне, как два
бильярдных шара, но отношениями двух миров переживания, которые вступают во
взаимодействие при встрече двух людей.
Если человеческие существа изучаются не как человеческие существа, то
опять-таки имеет место насилие и мистификация.
В большинстве современных трудов по вопросам индивидуума и семьи
существует предположение, что есть некое не-слишком-неудачное слияние, чтобы
не сказать предустановленная гармония, природы и воспитания. Возможно, нужна
некоторая подгонка с обеих сторон, но все вместе работает на благо тем, кому
нужна лишь безопасность, уверенность и тождественность.
Исчезло любое ощущение возможной трагедии, страсти. Исчез любой язык
радости, восторга, страсти, пола, насилия. Есть лишь язык канцелярии. Нет
больше "диких сцен", а есть лишь родительский союз; нет больше подавления
сексуальной привязанности к родителям, но ребенок "отменяет" свои Эдиповы
желания. Например:
"Мать может должным образом вложить свои силы в воспитание ребенка в
случае, когда экономическая поддержка, положение и защита семьи
обеспечиваются отцом. Она также может лучше ограничить свое обожание ребенка
материнскими чувствами, когда ее женские потребности удовлетворяются мужем"
[32].
Здесь нет грязного разговора о половых связях и "диких сценах". Удачно
применена экономическая метафора. Мать "вкладывает" в своего ребенка. Более
откровенна функция мужа. Обеспечение экономической базы, положение и защита
- именно в таком порядке.
Часты ссылки на безопасность, на уважение других. Предполагается, что
человек живет ради "получения удовольствия от уважения и любви других". Если
же нет, то он - психопат.
Такие утверждения в некотором смысле истинны. Они описывают напуганное,
задерганное, жалкое существо, каким нам советуют быть, если мы собираемся
быть нормальными -предлагая друг другу взаимную защиту от нашего
собственного насилия. Семья в качестве "защищающей мафии".
За такой лексикой маячит ужас, находящийся за всем этим взаимным мытьем
рук, этими даваниями и получениями уважения, положения, поддержки, защиты и
безопасности. Сквозь его изысканную вежливость по-прежнему проглядывают
трещины.
В нашем мире мы - "жертвы, горящие у столба, кричащие сквозь пламя", но
для Лидза и прочих все проходит очень изысканно. "Современная жизнь требует
приспособляемости". Мы также требуем "использовать разум", и мы требуем
"эмоционального равновесия, позволяющего личности быть податливой,
приспособиться к другим без страха потери индивидуальности при переменах.
Это требует основополагающего доверия по отношению к другим и веры в
целостность "я""[32].
Порой проскакивают более честные высказывания, например: "Что касается
скорее общества, а не индивидуума, то каждое общество имеет насущный интерес
во внушении идей детям, которые образуют его новых членов".
Возможно, то, что говорят эти авторы, написано с иронией, но
доказательств этому нет.
Приспособление к чему? К обществу? К миру, сошедшему с ума?
Функции Семьи -подавление Эроса: вызвать ложное сознание безопасности;
отвергнуть смерть, избегнув жизни;
отсечь трансцендентное; верить в Бога, но не переживать Пустоту;
короче, творить одномерного человека; развить порядочность, единообразие,
послушание; вывести детей из игры; навязать страх неудачи; развить уважение
к труду;
приучить к порядку "порядочности".
Позвольте представить здесь два альтернативных взгляда на семью и
приспособление человека.
"Люди становятся не тем, чем они должны стать по своей природе, но тем,
что из них делает общество... Благородные чувства... так сказать, сжаты,
иссушены, насильственно искажены и удалены для того, чтобы их не было при
нашем общении с миром,- нечто, напоминающее то, как нищие калечат и увечат
своих детей, чтобы сделать их подходящими для будущего положения в жизни"
[II].
"Фактически мир по-прежнему кажется населенным первобытными людьми,
достаточно глупыми, чтобы видеть перевоплощенных предков в своих только что
родившихся детях. Оружием и украшениями, принадлежащими мертвецу,
размахивают перед носом у младенца; если он делает какое-то движение,
раздается громкий крик - дедушка вернулся к жизни. Этот "старик" будет
кормиться грудью, гадить на свою пеленку и носить имя предка; оставшиеся в
живых из поколения его предков порадуются, видя своего товарища по битвам и
охоте размахивающим своими крошечными ручками и ножками; как только он
начнет говорить, они внушат ему воспоминания покойного. Суровое обучение
"восстановит" его бывший характер, они напомнят ему, что "он" был
безжалостным, жестоким или великодушным, и он будет убежден в этом, несмотря
на любые переживания противоположного. Какое варварство! Взять живого
ребенка и зашить его в кожу мертвеца - он станет задыхаться в таком
старческом детстве без какого-либо иного занятия, кроме воспроизведения
жестов пращура, без какой-либо надежды, кроме надежды отравить будущие
детства после своей собственной смерти. Неудивительно, что после этого он
говорит о себе с великими предосторожностями, вполголоса, часто в третьем
лице: это жалкое существо хорошо знает, что он - это его собственный
дедушка.
Таких отсталых аборигенов можно найти на островах Фиджи, на Таити, в
Новой Гвинее, в Вене, в Париже, в Риме, в Нью-Йорке - повсюду, где есть
люди. Их называют родителями. Задолго до нашего рождения, даже до того, как
мы зачаты, наши родители решили, кем мы будем"[38].
Иногда встречается точка зрения, что наука нейтральна и что все это
- вопрос ценностных суждений.
Лидз называет шизофрению неудачей при приспособлении человека. В таком
случае это тоже ценностное суждение. Или кто-нибудь скажет, что это
объективный факт? Очень хорошо, давайте называть шизофренией удачную попытку
не приспосабливаться к псевдосоциальной реальности. Является ли это также
объективным фактом? Шизофрения есть неудача в функционировании эго. Это
нейтральное определение? Но что такое или кто такой это эго? Дня того чтобы
вернуться к тому, что есть эго, к тому, с чем наиболее связана реальность,
мы должны его десегрегировать, де-деперсонализировать, деэкстраполиро-вать,
деабстрагировать, деобъективироватъ, деконкретизиро-вать, и мы возвращаемся
к вам и ко мне, к нашим частным способам и стилям взаимоотношений друг с
другом в социальном контексте. Эго, по определению, есть орудие
приспособления, так что мы возвращаемся ко всем вопросам, которые явный
нейтрализм считает решенными. Шизофрения есть удачное избегание
приспособления эго? Шизофрения -ярлык, наклеиваемый одними людьми на других
в ситуациях, где происходит межличностное разъединение определенного рода.
Семья в первую очередь является обычным орудием того, что мы называем
социализацией, то есть достижения того, что каждый новый член человеческого
рода ведет себя и переживает, по существу, так же, как и те, кто ими уже
является. Все мы -падшие Сыны Пророчества, которые научились умирать в Духе
и возрождаться во плоти.
Это также известно как продажа первородства за миску похлебки.
Вот несколько примеров из исследования американского профессора
антропологии и социологии Жюля Генри американской школьной системы [22]:
"Наблюдательница входит в пятый класс.
Учительница говорит: "Кто из вежливых и воспитанных мальчиков хотел бы
принять пальто (наблюдательницы) и повесить его на вешалку?" По поднятым
рукам видно, что все хотели бы иметь такую честь. Учительница выбирает
одного ребенка, который принимает пальто у наблюдательницы... Учительница
ведет урок арифметики, в основном спрашивая: "Кто бы хотел дать ответ
следующей задачи?" За этим вопросом следует обычный лес рук при явном
соперничестве между учениками.
Нас поражает здесь точность, с которой учительница была способна
мобилизовать потенциальные возможности мальчиков для принятого в обществе
поведения, и скорость, с которой они на это реагировали. Большое число
поднятых рук показывает, что большинство мальчиков уже стали вести себя
абсурдно, но у них нет выбора. Предположите, что бы произошло, если б они
сидели, замерев на месте?
Опытный учитель создает множество ситуаций таким образом, что
негативная позиция может рассматриваться только как измена. Функция вопросов
наподобие таких, как "Кто из вежливых и воспитанных мальчиков хотел бы
принять пальто (наблюдательницы)?", означает введение детей во мрак абсурда,
вынуждение их признать, что абсурдность есть существование, признание, что
лучше существовать абсурдным, чем вообще не существовать. Читатель может
видеть, что вопрос ставится не "У кого есть ответ на задачу?", но "Кто хотел
бы дать ответ?" То, что в нашей культуре в одно время выражается как
проверка арифметических способностей, становится приглашением к участию в
группе. Суть в том, что нет ничего, что бы не было создано алхимией системы.
В обществе, где соперничество за основные продукты культуры есть
стержень любого действия, люди не могут быть научены любить друг друга.
Таким образом, становится необходимым учить детей в школе тому, как
ненавидеть, не показывая, что это происходит, ибо наша культура не вынесет
мысли, что дети должны ненавидеть друг друга. Как школа добивается подобной
двойственности?"
Вот еще один пример, приведенный Генри:
"Борис не мог сократить дробь 12/16 и дошел лишь до 6/8. Учительница
спокойно спросила его, может ли он сократить ее еще. Она предложила ему
"подумать". Весь класс прыгает и машет руками, неистово стремясь его
поправить. Борис совершенно несчастный, вероятно умственно парализованный.
Учительница спокойно, терпеливо не обращает внимания на других и
сосредотачивается на Борисе. Через пару минут она поворачивается к классу и
говорит: "Ну, кто может сказать Борису ответ?" Появляется лес рук, и
учительница вызывает Пегги. Пегги говорит, что общий делитель - четыре".
Генри комментирует:
"Неудача Бориса дает возможность Пегги преуспеть; его беда - повод для
ее радости. Это общепринятое положение в современных американских начальных
школах. Для индейцев зуни, хопи или дакота выступление Пегги показалось бы
невероятно жестоким, ибо соперничество, достижение успеха благодаря чьей-то
неудаче есть форма пытки, чуждой этим культурам.
Если рассмотреть это с точки зрения Бориса, кошмар у доски был,
вероятно, уроком по самообладанию - не выбежать с криком из класса под
ужасным общественным давлением. Такие переживания вынуждают каждого
человека, воспитанного в нашей культуре, снова и снова, из ночи в ночь,
даже на вершине успеха, видеть сны не об успехе, а о неудаче. В школе
внешний кошмар интернализирован. Борис научился не только арифметике -он
научился необходимости кошмара. Чтобы преуспеть в нашей культуре, нужно
научиться видеть сны о неудаче".
Генри заявляет, что на практике образование всегда было орудием не
освобождения человеческого разума и духа, но их связывания. Мы думаем, что
нам нужны творческие дети, но что мы хотим, чтобы они творили?
"Если бы в течение всех лет в школе детей вынуждали ставить под вопрос
десять заповедей, святость религии откровения, основы патриотизма, мотив
выгоды, двухпартийную систему, законы о кровосмешении и тому подобное..."
было бы такое творчество, что общество не знало бы, куда деваться.
Дети не отказываются с легкостью от врожденного воображения,
любопытства и мечтательности. Вам приходится их любить для того, чтобы
заставить их это сделать. Любовь -путь через вседозволенность к дисциплине,
а через дисциплину, слишком часто -к отказу от "я".
Школа должна вызвать у детей желание думать так, как школа желает,
чтобы они думали. "Мы видим, - говорит Генри об американских детских садах и
начальных школах, - душераздирающую капитуляцию детей".
В мире самое трудное - увидеть подобные вещи в своей собственной
культуре.
В одном классе в Лондоне девочки (средний возраст десять лет)
участвовали в соревновании. Они должны были испечь пирожные, которые
оценивали мальчики. Победила одна девочка. Тогда ее "друг" раскрыл, что она
купила пирожное вместо того, чтобы испечь его самой. Она была опозорена
перед всем классом.
Комментарии:
1) школа в данному случае принуждает детей играть связанные с сексом
роли особого рода;
2) лично я нахожу постыдным, что девочек учат тому, что их положение
зависит от вкусовых ощущений, которые они могут вызвать во рту мальчиков;
3) этические ценности приведены в действие в ситуации, которая в лучшем
случае является анекдотом. Если ребенок втянут взрослыми в такую игру, все,
что он может сделать, это играть, стараясь не попадаться. Я восхищен
девочкой, которая победила, и надеюсь, что она будет выбирать себе друзей
более тщательно.
Двойное действие по разрушению самих себя, с одной стороны, и называнию
этого любовью, с другой, представляет собой ловкость рук, которой можно
подивиться. Человеческие чувства, по-видимому, обладают почти безграничной
способностью обманывать самих себя -и обманывать самих себя, принимая
собственную ложь за истину. Посредством такой мистификации мы достигаем
приспособления и социализации. Потеряв в одно и то же время свои "я" и
добившись иллюзии, что мы суть автономные эго, мы, видимо, уступаем
посредством внутреннего согласия внешнему принуждению почти до невероятной
степени.
Мы не живем в мире недвусмысленных тождеств и определений, потребностей
и страхов, надежд и разочарований. Ужасные социальные реальности нашего
времени - это призраки, привидения убитых богов и нашей собственной
человеческой природы, возвратившиеся, чтобы преследовать и уничтожать нас.
Негры, евреи, "красные". Они. Только вы и я одеты по-другому. Фактура ткани
таких общественных галлюцинаций -это то, что мы называем реальностью, а наше
условное безумие -то, что мы называем душевным здоровьем.
Нельзя предполагать, что это безумие существует лишь где-то в ночном
или дневном небе, где в стратосфере парят наши птицы смерти. Оно существует
в наши самые личные мгновения.
Нас всех обработали на прокрустовом ложе. По крайней мере, некоторые из
нас сумели возненавидеть то, что из нас сделали. Неизбежно мы видим другого
как отражение случая разделения нашего собственного "я".
Другие помещены в наши сердца, и мы называем их самими собой. Каждый
человек, будучи самим собой по отношению или к себе, или к другому -так же
как и другой,- это не он сам по отношению к себе и к нам:
будучи иным для иного, не узнает ни себя в другом, ни другого в себе.
Следовательно, имеет место по крайней мере двойное отсутствие, одержимое
призраком собственного убитого "я". Неудивительно, что современный человек
привязан к другим личностям, и чем более привязан, тем менее удовлетворен,
тем более одинок.
Еще один виток спирали, еще один цикл в порочном круге, еще один
поворот турникета. Ибо сейчас любовь становится дополнительным отчуждением,
дополнительным актом насилия. Моя нужда - это нужда быть нужным, моя тоска -
тоска, чтобы по мне тосковали. Я действую сейчас для того, чтобы поместить
то, что я принимаю за самого себя, в то, что я принимаю за сердце другого.
Марсель Пруст писал:
"Откуда у нас смелость, желание жить, как мы можем совершить движение,
спасающее нас от смерти в мире, где любовь побуждается ложью и заключается
единственно в необходимости утоления наших страданий тем, что заставило нас
страдать?"
Но нас никто не заставляет страдать. Насилие, которое. мы совершаем и
которому подверглись, обвинения, примирения, восторги и муки любви основаны
на социально обусловленной иллюзии, что две действительные личности
находятся во взаимосвязи. При некоторых обстоятельствах это опасное
состояние галлюцинации и мании, мешанины фантазий, разбитых сердец,
возмещения и возмездия.
Однако при всем этом я не отбрасываю случаев, когда любящие могут
открыть друг друга, мгновений, когда происходит признание, когда ад
превращается в Рай и нисходит на землю, когда это безумное увлечение
становится радостью и праздником.
И по крайней мере, оно заставляет Детей Леса быть добрее друг к другу,
выказывать некоторое сочувствие и сострадание, если остались хоть
какие-нибудь чувства и страсти.
Но когда насилие маскируется под любовь, сразу же возникает расщепление
на "я" и это, внутренее и внешнее, хорошее и плохое; все остальное--адский
танец ложных дуальностей. Всегда признавалось, что если вы расщепляете Бытие
посередине, если вы настаиваете на попытке ухватить это без того, если вы
привязаны к хорошему без плохого, отрицая одно ради другого, случается так,
что отдельный импульс зла, зла в двойном смысле слова, возвращается, чтобы
завладеть добром и превратить его в самого себя.
Когда потеряно великое Дао, произрастают доброжелательность и
праведность.
Когда появляются мудрость и прозорливость, существует великое
лицемерие.
Когда отношения в семье не находятся более в согласии, у нас преданные
дети и нежные родители.
Когда в народе - смятение и беспорядок, возникают патриоты.
Мы должны быть очень осторожны с нашей избирательной слепотой. Немцы
учили детей рассматривать ее как их долг уничтожать евреев, обожать своего
вождя, убивать и умирать за Отечество. Большая часть моего собственного
поколения не рассматривало и не рассматривает как явное безумие чувство, что
лучше быть мертвым, чем "красным". Ни один из нас, признаю это, не потерял
слишком много часов сна из-за угрозы мгновенного уничтожения человечества и
нашей ответственности за такое положение вещей.
За последние пятьдесят лет мы - человеческие существа -убили своими
собственными руками примерно сто миллионов своих сородичей. Все мы живем под
постоянной угрозой своего полного уничтожения. Мы, по-видимому, ищем смерти
и разрушения так же сильно, как жизни и счастья. Мы принуждены убивать и
быть убитыми настолько же, насколько -жить и давать жизнь. Лишь ужасающим
насилием над самими собой достигли мы нашей способности жить, относительно
приспособившись к цивилизации, явно стремящейся к собственному разрушению.
Вероятно, в какой-то степени мы можем поправить то, что нам было сделано, и
то, что мы сделали самим себе. Вероятно, мужчины и женщины рождаются, чтобы
любить друг друга просто и искренне, а не для этой пародии, которую мы
называем любовью. Если мы сможем приостановить разрушение самих себя, мы
сможем остановить разрушение других. Мы должны начать с признания и даже с
принятия нашего насилия, а не со слепого разрушения им самих себя, и с
помощью этого мы должны осознать, что так же глубоко боимся жить и любить,
как и умирать.

IV. МЫ И ОНИ

Лишь тогда, когда что-то становится проблематичным, мы начинаем
задавать вопросы. Несходство во взглядах пробуждает нас и заставляет увидеть
собственную точку зрения по контрасту с другой личностью, которая ее не
разделяет. Но мы сопротивляемся подобным конфронтациям. История всевозможных
ересей дает больше свидетельств, чем склонность к разрыву общения (отказу от
общения) с теми, кто придерживается иных догм или мнений: она дает
доказательства нашей нетерпимости к иным фундаментальным структурам
переживания. По-видимому, нам нужно разделять с другими общее значение
человеческого существования, придавать вместе с другими общий смысл миру,
устанавливать консенсус.
По-видимому, как только определенные фундаментальные структуры
переживания начинают разделяться с другими, они переживаются в качестве
объективных сущностей. Затем такие овеществленные проекции нашей собственной
свободы интроепируются. К тому времени, когда социологи начинают изучать
такие проецированно-интроепированные овеществления, те уже принимают обличье
вещей. Онтологически они не являются вещами. Но они становятся псевдовещами.
Таким образом, Дюркгейм был совершенно прав, делая упор на том, что
коллективные представления начинают переживаться как вещи, внешние по
отношению к кому-либо. Они приобретают мощь и черты отдельных автономных
реальностей со своим собственным образом жизни. Социальная норма может
накладывать на всех тягостные обязательства, хотя некоторые люди ощущают ее
как свою собственную.
В данный момент истории мы все пойманы адом маниакальной пассивности.
Мы обнаруживаем себя напуганными истреблением, которое будет взаимным,
которого никто не хочет, которого все боятся, но которое может произойти с
нами просто "потому, что" никто не знает, как его приостановить. Есть одна
возможность делать это -нужно понять структуру такого отчуждения себя от
нашего переживания, нашего переживания от наших деяний, а наших деяний от
авторства человека. Все выполняют приказы. Откуда они исходят? Вечно из
какого-то другого места. Неужели уже невозможно вывести нашу судьбу из этой
адской и бесчеловечной фатальности?
Внутри этого наиболее порочного круга мы повинуемся им и защищаем
сущности, которые существуют лишь постольку, поскольку мы продолжаем
изобретать и увековечивать их. Каким онтологическим статусом обладают эти
групповые сущности?
Место действия человека полно миражей, демонических псевдореальностей,
поскольку все верят, что все остальные в них верят.
Как нам найти путь обратно к самим себе? Давайте начнем с попытки
подумать об этом.

Мы действуем на основе не только нашего собственного переживания, но и
того, что, по нашему мнению, переживают они, и как, по нашему мнению, они
оценивают наше переживание, и так далее по логически головокружительной
спирали до бесконечности.[2]
Наш язык лишь отчасти адекватно выражает такое положение дел. На уровне
1 два человека или две группы могут сходиться во взглядах или не сходиться.
Они, так сказать, смотрят одними глазами. Они разделяют общую точку зрения.
Но на уровне 2 они могут считать, а могут и не считать, что они сходятся во
взглядах или не сходятся, и в обоих случаях они могут быть правы и не правы.
В то время как уровень 1 относится к сходству или несходству, уровень 2
относится к понимаю или непониманию. Уровень 3 относится к осознаванию
третьего уровня: что я думаю, вы думаете, я думаю? То есть с осознаванием
или неумением осознать понимание или непонимание второго уровня на основе
сходства или несходства первого уровня. Теоретически этим уровням нет конца.
Для того чтобы более легко обращаться с этими запутанными ситуациями,
можно использовать сокращения. Давайте обозначим сходство во взглядах С, а
несходство НС. Давайте обозначим подимание П, а непонимание НП. Давайте
обозначим осознавание О, а неумение осознать НО. Тогда "О П С П О" может
означать, применительно к мужу и жене, что муж осознает, что жена понимает,
что они сходятся во взглядах, а она осознает, что он это понимает.
Таким образом:

 Муж

Жена

 

Муж

Жена

0

П

С

П

0

     С другой стороны:

 Муж

Жена

 

Муж

Жена

Н0

НП

НС

НП

Н0

будет означать: муж и жена не сходятся во взглядах, они не понимают
друг друга и не осознают взаимного непонимания.
Существует множество разветвлений этой схемы, которые подробно
рассматривались в другом месте [31].
Возможности трех уровней можно представить следующим образом.[3]

будет  означать: муж и жена  не  сходятся  во   взглядах,  они  не  понимают
друг друга и не осознают взаимного непонимания.
     Существует  множество  разветвлений   этой  схемы,   которые   подробно
рассматривались в другом месте [31].
     Возможности трех уровней можно представить следующим образом.[3]


Сходство

Осознавание

Неумение осознать

понимание

непонимание

понимание

непонимание

0 П С

0 НП С

НО П С

НО НП С

Несходство

0 П НС

0 НП НС

НО П НС

НО НП НС

 
 


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика