МЕТОДИКИ
Опросники
     
   

Мелетинский Е. Герой волшебной сказки

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение 3
Сказки о бедном сиротке в фольклоре меланезийцев, палеоазиатов и американских индейцев 15
Происхождение сказок о младшем брате и их роль в формировании сказочного эпоса 56
Образ гонимой падчерицы в волшебной сказке 136
«Низкий» герой волшебной сказки 179
Заключение 214
Комментарии 222

Мелетинский герой волшебной сказки


Введение

Сказка — один из древнейших видов словесного искусства. Она
уходит корнями в народное творчество доклассовой эпохи и до сего
дня остается спутником человека, доставляя ему огромное художественное
наслаждение. Высокие поэтические достоинства сказки в значительной
мере объясняются тем, что в ней выражены накопившиеся
столетиями мысли и чувства народа.
Сказка — самый популярный и самый демократический вид словесного
искусства у всех народов мира. Сказковедение представляет
собой обширную дисциплину с солидной научной традицией. К сожалению,
на Западе оно до сих пор проникнуто крайним «европоцентризмом
». Наиболее популярная там историко-географическая («финская
») школа исследует сюжеты, собранные в «Указателе сказочных
сюжетов» А. Аарне ', составленном на основе анализа европейских
вариантов. Указатель отражает общность сказки большинства европейских
и некоторых азиатских народов, которая сложилась исторически
в эпоху, следующую за крестовыми походами. Каждому сюжету
указателя исследователи «финской» школы посвящают монографию, в
которой сопоставлением вариантов определяют его родину. При таком
способе изучения сказок анализируемые восточные варианты обычно
«оказываются» отклонением от классических форм. В лучшем случае,
если родиной того или иного варианта считается Индия, европоцентризм
принимает вид индоевропеизма.
Особенно нетерпим европоцентризм при изучении дальневосточного
фольклора — сказок Китая, Индокитая, Японии, Индонезии.
В этих странах сложилась своеобразная культура, весьма далекая от
европейской; поэтому применение европейских сказочных схем при
анализе дальневосточного фольклора бессмысленно. Даже европейский
буржуазный синолог В. Эбергард, составляя свод китайских сказок,
вынужден был отказаться от использования указателя Аарне.
Обширная сказочная литература народов Востока известна советскому
и западноевропейскому читателю далеко недостаточно, главным
образом по старым классическим собраниям типа сказок Шахразады.
«Тысяча и одна ночь», давно покорившая читателей богатством фантазии,
красотой оригинальных образов и занимательностью фабулы,
восходит к древнейшей традиции народной сказки на Арабском Востоке.
Не менее красочен и поэтичен сказочный эпос других народов
Востока.
Совершенно неприменимы сюжетные схемы европейской сказки к
фольклору так называемых культурно отсталых народов или бывших
отсталыми в недавнем прошлом — колониальных народов Австралии
и Океании, туземной Америки, Южной и Центральной Африки. Их
сказки изучаются в основном этнографами и почти не используются
при решении общетеоретических проблем сказковедения. Между тем
фольклор этих народов отличается высокими художественными достоинствами
и, кроме того, позволяет заглянуть в предысторию жанра
волшебной сказки.
Использование многочисленных фольклорных материалов народов
Азии, Африки, Океании и индейской Америки должно обогатить наше
представление о сказочном эпосе. Оно помогло бы также современным
западным сказковедам преодолеть схематизм в изучении фольклора.
Западные фольклористы всегда уделяли много внимания волшебной
сказке. Но их привлекала прежде всего проблема сюжета, а образ
героя сказки — носителя ее идеи — обычно оставался в тени. Исследование
велось в основном в трех аспектах.
Первый аспект — чисто генетический. Корни сказочного сюжета
возводились к древним мифам (старая мифологическая школа и современные
неомифологи лорд Реглан, Ян де Фриз и другие), к первобытным
обычаям и представлениям, отражающим однородные психологические
черты первобытного мышления («астропологисты» Лэнг, Мак-
Каллок, Гартланд, Харрис, отчасти ван Геннеп, Науманн), к народным
обрядам (Сэнтив), к снам (фон дер Лайен, Лайстнер), заторможенным
«психологическим комплексам», «вечным» и «неизменным» (Фрейд,
Юнг, Ранк, Риклин и другие). «Мифологи» и психоаналитики рассматривали
сказку как комплекс символов, для расшифровки которых подбирались
«ключи»; «антропологисты» видели в сказках непосредственное
отражение некогда живых представлений и обычаев, впоследствии
забытых и сохранившихся в виде «пережитков».
Ван Геннеп, Малиновский, Боас, исходя из различных методологических
посылок, пытались опровергнуть такое суждение о сказке и
определить современную «функцию» фольклора. Однако эти попытки
не дали ничего принципиально нового, поскольку исследователи ограничились
анализом первобытных отношений и не сумели раскрыть общественный
смысл и специфические особенности сказки как явления
искусства. Образ героя воспринимался либо как трансформированный
образ мифического героя, бога, святого (представители мифологической
школы, Буссэ, Реглан), либо как выразитель извечных инстинктов
и подавленных желаний, реализованных в сказках.
Второй аспект изучения сказки — исследование исторической жизни
и странствования сюжетов. Старые миграционисты бенфеевской
школы и представители современного историко-географического направления
(Аарне, Андерсон, Крон и другие) рассматривают развитие
сказочных сюжетов как механический процесс, не зависящий от конкретной
национальной истории и общественной жизни народов, среди
которых бытуют сказки. К исследованиям этих ученых примыкают и
работы фон Сидова, выводящего сказку из индоевропейского неолита.
Финскую школу в основном поддерживает и крупнейший американский
фольклорист Стис Томпсон.
Третий аспект — исследование формальной поэтической структуры
волшебной сказки вне связи с ее общественным содержанием
и идеалами. Работы Ольрика, Кристенсена, Левис оф Менара, Люти,
по-разному трактующие сказку, содержат ценные наблюдения, однако
в них есть принципиальные недостатки, типичные для всей западной
сказковедческой литературы. Эти недостатки имеют глубокие
методологические корни. Первооснова многих из них — философия
позитивизма.
Прежде всего исследование корней сказочных сюжетов оторвано
от изучения исторической жизни сказки и от анализа ее поэтической
формы. Историческая жизнь сказки сводится к миграциям и рассматривается
изолированно от общественно-исторических и конкретных
национальных черт народов — носителей сказки. Поэтические формы
анализируются независимо от содержания сказочного эпоса. Эстетическое
в сказке мыслится только как формально-поэтическое, как традиционные
стилистические формулы и композиционные схемы.
Что касается генезиса сказочных сюжетов, то, во-первых, как правило,
не раскрываются общественно-исторические, социальные процессы,
отраженные в сказке. Не только сторонники так называемых
символических концепций игнорируют общественно-исторические
корни сказки, но и «антропологисты» сводят ее содержание к верованиям
и обычаям, которые сами нуждаются в социально-историческом
объяснении.
Позитивистская ограниченность антропологической школы явно
выступает при сопоставлении исследований Тэйлора, Фрэзера, Лэнга с
работами Моргана и в еще большей мере Энгельса. Опираясь на работы
Моргана, Энгельс дал историко-материалистическое истолкование
развития человеческого общества на ранних ступенях. Использование
энгельсова анализа обязательно при решении проблемы генезиса
фольклора.
Во-вторых, представители всех перечисленных направлений сводят
явление словесного искусства к мышлению и быту первобытного человека.
Создается впечатление, что, возникнув как прямое отражение
психологии, верований и нравов первобытного человека, сказка как
бы по инерции продолжает существовать и после того как первобытные
отношения ушли в прошлое. Буржуазные ученые упускают из виду
то, что сказке как художественному жанру присущи особые формы отражения
действительности. Идеалы сказки, выражающие общественные
стремления народа, оказываются либо пережитком первобытной
магии, либо реализацией заторможенных извращенных желаний наподобие
тех, которые, по мнению психоаналитиков, воплощены в так
называемом «эдиповом комплексе».
Как известно, старые школы мифологов и миграционистов имели
представителей и в России. Академик А. Н. Веселовский в «Исторической
поэтике» и в статьях, посвященных сказочному эпосу, пытался
синтезировать различные методы его изучения. Распространение определенных
сюжетов он объяснял заимствованием, а составляющие их
мотивы рассматривал по методу антропологической школы как прямое
отражение первобытных обычаев и представлений. Веселовский
невольно, как Лэнг и Мак-Каллок, сводил сказочные сюжеты к своеобразным
пережиткам первобытных отношений, недооценивая специфику
художественной формы.
Известное влияние революционно-демократической идеологии,
которое Веселовский испытал в студенческие годы, сказалось, может
быть, в том, что он остановил свое внимание на сказочных образах
невинно гонимых героев — младшего сына, замарашки-падчерицы и
дурачка, — образах, имеющих глубокое социальное содержание. Он
понял, что они родственны как образы, выражающие «народную идеализацию
обездоленного»2.
Вместе с тем, сознавая, что методы антропологической школы неприменимы
для объяснения этих образов, Веселовский отнес их в «Поэтике
сюжетов» к рубрике «Сказочные сюжеты под вопросом об их бытовом
значении». В этом проявилась ограниченность позитивистской
фольклористики, неспособность ее решить проблему демократического
героя сказочного эпоса — выяснить, как отражаются в его образе
определенные социально-исторические процессы.
Народная сказка, в том числе и волшебная, прежде всего выражает,
по определению В. И. Ленина, «чаяния и ожидания народные»3.
Это значит, что она является художественным воплощением мировоззрения
народа и (это главное в сказке) его идеалов. Чтобы подойти
к сказочным «идеалам» с научной точки зрения, недостаточно общих
деклараций, которыми часто ограничиваются авторы учебников, научных
монографий и журнальных статей. Необходимо раскрыть истинное
социальное, историческое и национальное содержание сказки,
выяснить, как оно развивалось и изменялось и в какой художественной
форме, при помощи каких жанровых, сюжетных, образных средств получило
эстетическое выражение.
Анализ бытовой сказки относительно прост, так как социальные
мотивы получают в ней прямое, наглядное выражение. Когда изображаются
жадный поп или кулак, который морит голодом работников, и
смелый находчивый батрак, сумевший проучить хозяина, или умница-
солдат, преуспевший больше генералов, либо бедный брат, обижаемый
скупым богатым братом, общественный смысл сказки, ее народная
оценка и художественная цель достаточно ясны. Если батрак, солдат
или бедный ремесленник становится героем сказки, а помещик, кулак,
иногда богатый купец — его антагонистом, нет сомнения в том, что
здесь отражена классовая борьба народа, в первую очередь крестьянства,
против поработителей.
Но волшебные сказки значительно сложнее. В них тоже есть образы
и мотивы, непосредственно выражающие классовые отношения буржуазно-
крепостнической эпохи (богатый и бедный брат, злой царь, которого
хитростью побеждает герой-крестьянин, и т. д.), но образы эти
встречаются редко, их почти нет в сказках, написанных в XIX в.
Волшебная сказка рисует «семейную» ситуацию. Типичный герой
волшебной сказки — крестьянский юноша, младший сын, падчерица
или сирота, которых с теплым юмором называют «золушкой» или «дурачком
». Героем может быть и царский сын; в русской сказке это Иван-
царевич. В волшебной сказке действуют фантастические силы — чудесные
лица и предметы. Они и придают ей особый колорит, выражают ее
внешнее своеобразие. Все эти особенности волшебной сказки затрудняют
ее социально-политический анализ в свете «чаяний народных».
В советский период созданы ценные сказковедческие исследования:
труды М. К. Азадовского и его учеников посвящены мастерству
сказителей-сказочников; оригинальные труды В. Я. Проппа — генезису
древнейших мотивов сказки, работы В. Я. Проппа и Р. М. Волкова
— поэтике волшебной сказки. Особенно много статей (Э. В. Померанцевой
и других) о судьбе сказочного эпоса в капиталистическую
эпоху и при социализме.
Мы обратимся лишь к проблеме генезиса образа демократического
героя, прежде всего к типам «бедного сиротки», младшего сына-дурачка,
падчерицы-золушки. Именно здесь ярко сказалась ограниченность
буржуазной фольклористики. Мы постараемся показать, что образ демократического
героя волшебной сказки имеет реальные социально-
исторические корни, что в нем, а также в мотиве незаслуженных гонений,
претерпеваемых героем, отражается процесс разложения первобытнообщинного
строя, патриархального уклада, переход от рода
к семье. Отражение социальных процессов в волшебной сказке очень
сложно и имеет не «натуралистический» и не «символический», а обобщенно-
типизирующий характер. Распад большой семьи изображается
в ней в виде распри в малой семье, например, в виде предательства
старшими братьями младшего. При анализе волшебной сказки необходимо
учитывать специфику отражения в ней общественных процессов,
которая заключается в том, что содержит их народную оценку. Идеалы
волшебной сказки, с одной стороны, основаны на воспоминаниях о
примитивной демократии и родовой спаянности людей в первобытнообщинную
эпоху, с другой — воплощают мечту о справедливом устройстве
общества в будущем.
Как уже говорилось, основной недостаток большинства работ по
генезису сказки — сведение нового к старому, сложного к простому,
эстетических явлений к внелитературным факторам древней жизни,
утратившим актуальность.
Проблему генезиса нужно ставить так, чтобы видеть изучаемое
явление в развитии, ясно представлять, какие элементы отмирают и
какие растут. Ее нельзя решить без помощи этнографии, поскольку
сказка уходит корнями в доклассовую культуру человечества. В первобытном
обществе производственная деятельность человека, элементы
религиозно-магического мышления и наивно-материалистических
представлений, зачатки художественного производства переплетены
между собой. Генезис волшебной сказки следует рассматривать на фоне
общего процесса выделения искусства как особого вида человеческой
деятельности, как особой формы идеологии. Этот процесс в основном
завершается уже в классовом обществе. Нет оснований отрицать связь
некоторых элементов сказки с первобытными обычаями и представлениями,
с социальным укладом доклассового общества. Для понимания
этой связи придется делать этнографические экскурсы, причем
необходимо будет преодолеть ограниченность чисто этнографического
подхода к искусству, определить исторические и национальные пути
формирования эстетических особенностей, составляющих специфику
художественной сказки.
В повествовательном фольклоре доклассового общества (его можно
реконструировать только путем сравнительно-исторического изучения
народного творчества культурно отсталых народов) выделяются
две жанровые категории.
Первую категорию составляют предания о событиях, которые относятся
к так называемой мифической эпохе, предшествующей современному
состоянию мира. Главный герой этих преданий — обычно так
называемый «культурный герой» (Ворон — у палеоазиатов Советского
Севера; Ворон, Норка, Заяц-Манабуш, Паук-Иктоми, Койот, Старик,
чудесные близнецы — у североамериканских индейцев; Мауи — у полинезийцев;
Тагаро, Кат, То Кабинана и То Карвуву — у меланезийцев;
Байамей и Дурамулун — у австралийцев). Иногда культурного героя
представляют себе как тотемного предка, и он имеет вид животного
или носит имя животного. Обычно культурному герою приписываются
добывание света и огня, обучение человека охотничьим приемам,
создание человека, промысловых животных и культурных растений,
рельефа местности, «вылавливание земли из океана», смена времен
года и регулирование морских приливов. Поступками его фатально определяются
различные обычаи, порядки, нормы поведения для грядущих
поколений. Культурный герой основывает родовую организацию,
устанавливает нормы брачных отношений, вводит некоторые обряды,
хотя в большинстве случаев не является объектом религиозного культа.
Образ культурного героя отмечен идеологическим синкретизмом, и от
него лежит путь к богу-творцу в такой же мере, как и к герою народных
эпических сказаний или шутливых анекдотов.
Сказания о культурном герое — это мифы, отражающие в персонифицированной
образной форме фантастические представления первобытного
человека о мироустройстве. Они — плод народной фантазии,
и их не следует отождествлять с более поздними религиозными ми-
фами, в создании которых участвовала каста жрецов и которые тесно
связаны с религиозным культом. В культурном герое в значительной
мере воплощен пафос борьбы человека с природой, но его творческое
могущество, представленное в гиперболических образах, отнесено к
прошлому, к предыстории человечества. При этом процесс «творения»
обычно изображается в первобытных мифах как нечто весьма обыденное,
прозаическое и случайное в отличие от целенаправленных чудесных,
сверхъестественных действий божества.
Мифический культурный герой обычно совершает полезные для
человека поступки. Однако при этом он редко руководствуется гуманными,
нравственными соображениями. Представление о жертвенном
подвиге Прометея во имя человечества могло возникнуть на гораздо
более поздней ступени развития, не раньше чем сложились образы
главных богов древнегреческого пантеона, и в противовес этим богам.
Прометей близок к некоторым эпическим героям, также восходящим
к образам культурных героев (Вейнемейнену и Ильмаринену в рунах
«Калевалы», Сосрыко-Сослану в нартских сказаниях и некоторым
другим). В греческих сказаниях, кроме Прометея, культурного героя
отдельными чертами напоминают Геракл и Гермес. Иногда в сказаниях
два культурных героя. Чаще всего это близнецы, один из которых все
делает умело и успешно, а другой либо неудачно ему подражает, либо
назло все портит и враждует с братом (например, То Карвуву и То Ка-
бинана у меланезийцев). В греческих мифах упоминается глупый брат
Прометея Эпиметей, в нартском эпосе есть намеки на то, что Сослан
и Сырдон — братья-близнецы. Не исключено, что этот дуализм первобытных
мифов является воспоминанием о шутливо враждебных отношениях
двух фратрий в племени (дуальная экзогамия4).
Наряду с «культурными» деяниями культурному герою, когда у него
нет брата, часто приписываются плутовские проделки, веселые шутки.
Такой «трикстер», «трюкач» становится центром формирования так называемой
животной сказки, бытовой басни и анекдота (вначале слабо
дифференцированных), воплощением комической стихии первобытного
фольклора. Когда мифический герой выступает в облике зверя,
рассказы о состязании и борьбе его с другими животными знаменуют
развитие жанра животной сказки. Ее этнографической основой являются
тотемистические представления о кровном родстве людей и животных
и шутливая борьба фратрий или родов.
Многие анекдоты о проделках мифического героя представляют
собой пародийную интерпретацию мифов творения или карикатуру
на шаманизм, сатирическое изображение тех или иных обрядов. Это
зародыши народной демократической сатиры, выражающей протест
против строгой регламентации поведения человека в первобытном обществе
и против складывающейся касты шаманов. До известной поры
шутливые рассказы о трикстере уживаются рядом с более серьезными
преданиями о его участии в творении, с шаманизмом и другими фор-
мами первобытной религии. Это сосуществование возможно потому,
что культурный герой и плут сочетаются в одном лице, что деятельность
его относится к древним мифическим временам до установления
строгого миропорядка, системы табу и т. п. По этой причине туземные
рассказчики часто относят самые смелые анекдоты к мифам и упорно
связывают их с культурным героем.
Культурным героем-трикстером являются палеоазиатский Ворон,
упомянутые мифические персонажи западной части Северной Америки,
излюбленные персонажи индонезийского фольклора и т. п. Чертами
трикстера обладают и такие персонажи мифологии и эпоса культурных
народов, как скандинавский Локи и кавказский Сырдон. Сходство
с трикстером имеют и знаменитые герои средневекового фольклора —
Ходжа Насреддин на Востоке, Ренар-Лис и Тиль Уленшпигель — в Западной
Европе.
Мифы о культурных героях сыграли существенную роль в формировании
животной и бытовой сказки и отчасти в развитии сказаний
протогероического типа. Черты эпического героя проявляются особенно
отчетливо в эпизодах борьбы культурного героя с чудовищами.
Когда мифический герой действует при поддержке чудесных сил, он
напоминает героя волшебной сказки, но для ее формирования имела
значение вторая группа первобытных рассказов.
Ко второй категории относятся рассказы, действие которых происходило
в то время, когда миропорядок уже был прочно установлен.
Их главный персонаж уже не культурный герой или далекий тотемный
предок, а безыменный «один человек». Обычно о нем сообщается немногое:
где он жил и как добывал средства к существованию, кто его
ближайшие родственники; изредка, правда, указывается имя героя, но
характеристика его остается неопределенной. Эти рассказы обычно не
отличаются стилистической отшлифованностью. Некоторые из них
являются откликом на реальные происшествия, передаются как быль.
Однако представление о различных духах (анимизм), в том числе о так
называемых хозяевах, от которых зависит успех деятельности человека,
а также магические приемы, которыми можно воздействовать на духов,
и прочие элементы первобытного мировоззрения широко отразились в
этих рассказах. Их можно назвать мифами-быличками (по аналогии с
побывальщиной европейской сказки).
Поскольку силы природы представлялись первобытному человеку
в виде духов, в центре такого рассказа обычно было общение с духами,
успех которого зависел от правильного применения магических приемов,
соблюдения табу, наличия родственных или любовных связей с
духом и т. п.
Мифам-быличкам не свойственна эстетика чудесного. Анимизм
в первобытном обществе был обыденным представлением; поэтому
рассказы о встрече с духами прозаичны, этнографически точны в отражении
первобытных верований. Выраженная в таких рассказах зави-
симость человека от сил природы приводит к тому, что личность героя
заслоняется образами, воплощающими эти силы.
На более позднем этапе развития родового общества, когда географические
и исторические познания человека расширяются, появляются
рассказы, в которых герой более активен в достижении своих
целей, хотя по-прежнему успех его зависит в основном от магических
сил, духов-помощников. Герой проявляет настойчивость, волю, изобретательность
в борьбе со злыми духами, людоедами, чудовищами, в
овладении добычей, в спасении женщин, оказавшихся в плену у злых
духов. В этой группе рассказов духи-помощники являются по-прежнему
духами предков, или «хозяевами», а чудовища, с которыми борется
герой, наделяются чертами иноплеменных врагов. Эти рассказы
иногда сближаются с мифами о культурных героях. Так в первобытном
фольклоре намечается дифференциация зародышевых форм типичной
волшебной и волшебно-героической сказки5.
В обширном и разнообразном первобытном фольклоре имеется
группа рассказов, претендующих на объяснение того или иного обряда.
Сказка не выросла из обряда, как полагают Сэнтив и Реглан, и
не была объединена с ним в «первобытном синкретизме», как считал
академик А. Н. Веселовский, ссылавшийся на средневековые обрядовые
народные игры, синкретизм которых носил вторичный характер.
Первобытный синкретизм наблюдался не в искусстве, а в области
мировоззрения. Синкретизм мировоззрения как единство различных
видов идеологии — науки, искусства, религии — проявлялся и в обрядах,
и в повествовательном фольклоре и был необходимым условием их
взаимодействия. Обрядовая жизнь получила отражение в сказаниях и
способствовала популярности и известной стандартизации сюжетов,
которые использовались для иллюстрации обрядов. Кроме того, существовала
вера в магическую силу слова; поэтому рассказывание мифов и
легенд разрешалось только в определенные периоды и ограничивалось
различными табу; был необходим «счастливый конец».
В рамках первобытного повествовательного фольклора были созданы
некоторые сюжеты, известные по волшебной сказке, которая их
унаследовала. Оригинальным примером таких сюжетов являются сказки
о чудесной жене — тотемном животном, принявшем человеческий
облик. Тотемистическая супруга дарит мужчине, своему избраннику,
охотничье счастье, научив его магическому привлечению промысловых
животных, или помогает вырастить богатый урожай. Здесь тотемистические
представления перекликаются с верой в «хозяев». Любовная
связь с тотемными животными или духами часто считалась у
первобытных людей источником силы и удачи. Такую супругу — духа-
хранителя — герой обычно получает, похитив ее одежду во время купания
(женщины-лебеди и т. п.), а теряет, нарушив брачное табу (назвав
ее имя, обругав ее и т. д.).
Существуют более поздние аналогичные рассказы о чудесном муже.
Подобные сюжеты иногда приобретают характер генеалогической легенды
и объясняют в духе тотемизма происхождение того или иного
рода или даже героя. При этом исключительная сила и необычайные
способности героя рассматриваются как следствие его полузвериного
происхождения. Вместе с тем этот рассказ о брачной связи становится
поучительным: нарушение брачных табу ведет к потере жены.
К этому сюжетному кругу относятся самые разнообразные сказочные
сюжеты европейской и восточной сказки — о женщинах-лебедях,
царевне-лягушке, аленьком цветочке, Амуре и Психее и многие
другие.
Первобытные сюжеты сохранились также в волшебных сказках о
том, как люди попадают (иногда в результате нарушения табу) во власть
злых духов, людоедов, мифических чудовищ и спасаются от них либо
при помощи «амулетов-заместителей» — чудесных предметов, превращающихся
в непреодолимые препятствия (магическое бегство), либо
обманув чудовище. Иногда злой дух или чудовище подвергает пленников
тяжелым испытаниям, требующим от них силы, находчивости,
знания магических приемов. Люди обычно с честью выходят из испытаний
и убивают духа.
Среди бесконечно разнообразных сюжетов этого круга выделяются
рассказы, в которых во власть духа попадает группа мальчиков. Обычно
младший из них оказывается мудрым и находчивым. Он обманывает
чудовище и спасает братьев.
Рассказы о мальчиках и людоеде отличаются известным единообразием
и наводят на мысль об отражении в фольклоре обряда инициации
— посвящения юношей, которые по достижении зрелости должны
пройти через испытания, чтобы стать полноправными членами коллектива
взрослых охотников. Убив могущественного духа, испытуемый
якобы получает его магическую силу6.
К этой категории первобытных сюжетов примыкают и рассказы о
змееборстве, в которых герой убивает могучего духа-змея, чтобы завладеть
его магической силой.
Для первобытного фольклора также характерны сюжеты о посещениях
героями иных миров, которые иногда совпадают с царством мертвых
(сказки о трех царствах).
Таким образом, в первобытном фольклоре закладываются основы
некоторых сюжетов, хорошо известных по волшебной сказке и отчасти
по героическим сказаниям различных народов.
Наша характеристика фольклора доклассового общества схематична
и далеко не охватывает необычайного разнообразия этнически-
племенных вариантов и огромного сюжетного богатства. Мы отметили
только некоторые общие черты первобытного фольклора, чтобы показать
его отличие от волшебной сказки, которая возникла и развилась
как самостоятельный художественный жанр в период разложения ро-
дового строя. Она унаследовала ряд элементов фольклора доклассового
общества, но в корне переработала их.
Важнейшая черта волшебной сказки — фантастика. Она связана с
мифологическими представлениями первобытного фольклора и вместе
с тем выражает их преодоление. Мифологическое мировоззрение
персонифицирует силы природы и видит активные силы вне человека,
приписывая их духам. Считалось, что успех человека зависит не от его
качеств и не от судьбы, а от точности исполнения магических предписаний.
Поэтому в первобытном фольклоре еще нет поэтического
изображения. Мифологические рассказы выражают пафос борьбы человека
с природой и признание его зависимости от нее: личность героя
и взаимоотношения людей остаются в тени, социальные отношения
передаются как элемент мифологизированной природы.
Создатели волшебной сказки уже не мыслили мифологически, но
активность волшебных сил, предполагающая относительную пассивность
человеческого персонажа, легла в основу художественной формы
волшебной сказки, в основу сказочной эстетики. Волшебные силы
в сказке действуют уже не «автоматически», они стали воплощением
социальных сил, защищающих справедливость. Счастливый конец
сказки потерял магическое основание и стал выражать веру в победу
справедливости. Волшебные силы в сказке помогают герою не потому,
что он точно выполняет магические предписания, а из сочувствия его
горю, в благодарность за его доброту и т. п.
Духи-хранители первобытных легенд превращаются в чудесных
помощников героя. Утратив этнографическую определенность, они
приобретают обобщенно-поэтический характер, выражая сначала чудесные
силы рода, защищающие своих членов и родовую этику, а затем
силы добра, вмешательство которых в жизнь восстанавливает попранную
справедливость.
Социальный и моральный смысл приобретают прежде всего действия
чудесных сил, выступающих на стороне героя, и значительно
позже и медленнее — демонических противников героя (чудовищ, людоедов,
злых духов). Это объясняется тем, что социальное зло в сказке
очень рано получает реальное воплощение в образах злых братьев,
мачехи и других персонажей, угнетающих младшего брата, падчерицу,
сиротку и т. п.
Только в художественной волшебной сказке возникает образ настоящего
героя, вытеснивший безличного «одного человека». Герой
сказки не перевоплощение бога, шамана, святого и т. п. Героем сказки
становится, как мы постараемся показать, тот, кто был первой жертвой
разложения рода или большой патриархальной семьи, кто исторически
был обездолен в результате перехода от рода к семье — ячейке классового
общества. Такой социально обездоленный воплощен в образе
бедного сиротки, младшего брата-дурачка, падчерицы-замарашки, а
изображение семейных распрей в сказке отражает разложение рода и
большой патриархальной семьи. Демократический герой становится
центральной фигурой волшебной сказки. Ряд эстетических особенностей
ее развивается на почве идеализации социально обездоленного.
Вместе с демократическим героем в сказке появляется социальная
коллизия, герой становится выразителем общественного идеала, а
счастливая судьба героя — средством реализации народного идеала.
Изучение проблемы сказочного героя — ключ к пониманию эстетики
сказки. Эта проблема и будет стоять в центре нашего исследования. Но
так как сюжет — важнейшая эстетическая категория сказки, а образ
героя неотделим от определенных его элементов, изучение сказочного
героя будет одновременно в известной степени и изучением сказочного
сюжета. Рассмотрение образа героя вне сюжета привело бы к искажению
жанровой специфики волшебной сказки и к ее модернизации.
Как уже говорилось, некоторые сюжеты волшебная сказка унаследовала
от фольклора доклассовой эпохи (рассказы о чудесных женах —
тотемных животных, о борьбе с людоедами — злыми духами, о змееборстве,
о странствованиях по различным мирам и т. п.). Впоследствии
эти сюжеты были дополнены рассказами о невинно гонимых — бедном
сироте, младшем сыне, падчерице. Элементы, выражающие идеализацию
социально обездоленного, не разрушают архаические фантастические
сюжеты, а обычно наслаиваются на них, образуя начало сказки.
Поэтому и архаические сюжеты, остающиеся в «ядре» сказки, приобретают
социальную окраску. Таково сюжетное выражение процесса
формирования волшебной сказки.
Известный парадокс заключается в том, что завершение формирования
жанра волшебной сказки связано с появлением мотивов социально-
бытового характера, которые становятся главными носителями
эстетики волшебной сказки.
Таким образом, задача нашего исследования — анализ социальных
корней сказочного эпоса, анализ общих социально-исторических процессов,
на фоне которых формировался художественный жанр волшебной
сказки. В центре внимания — проблема героя как носителя
народных идеалов. Решить ее можно только путем сравнительно-исторического
изучения сказки с использованием фольклора народов,
стоящих на различных ступенях общественного развития. Выявляя
процессы, обусловившие ее формирование, мы постараемся показать
разнообразие путей, которыми шло это формирование, и национальных
типов героев сказки. При этом обнаружится сходство некоторых
типов героев (и сюжетов) у родственных народов или народов, исторически
тесно связанных. Применяя сравнительно-исторический метод,
мы будем рассматривать прежде всего социальное содержание сказки и
демократические идеалы, воплощенные в ней, а не формально сопоставлять
сюжеты.

 

От издателя: Ранняя работа известного исследователя мифологии и фольклора посвящена описанию происхождения и эволюции народной сказки, прослеженных в рождении образа характерного героя - социально обездоленного младшего брата, сироты, бедняка, а также анализу общих социально-исторических контекстов формирования этого художественного жанра. Автор Елеазар Моисеевич Мелетинский - доктор филологических наук, директор Института высших гуманитарных исследований при РГГУ, основатель и главный редактор международного журнала по теории и истории мировой культуры "Arbor Mundi" - "Мировое древо" . Книга адресована студентам гуманитарных специальностей и всем интересующимся

М., СПб.: Академия исследований культуры, Традиция, PDF.

 
 


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика