МЕТОДИКИ
Опросники
     
   

Лебек C. Происхождение франков

V-IX вв.

Источник: М.: Скарабей, 1993.

ВСТУПЛЕНИЕ. СМЕРТЬ ХИЛЬДЕРИКА

"Пo смерти Хильдерика, наследовать ему был призван Хлодвиг". Так немногословен в описании смерти Хильдерика (Хильд-Рик — на старофранкском "мощный воитель") и воцарения его сына Хлодвига (Хлод-Виг — "прославленный в боях") Григорий, бывший епископом города Тура в 573 --594 годах и написавший ту единственную “Историю франков”, которой располагают вес, изучающие Галлию V—VI веков. Несколько более красноречив он в рассказе о смерти Хлодвига и его жены Клотильды (Хротхильда) и уже значительно подробнее излагает Григорий обстоятельства смерти королей Меровингов — своих современников. Это понятно. С приходом Хлодвига некогда варварская династия склонилась к христианству, и с этой поры кончина королей приобретает в глазах турского епископа иное значение. Точные даты смерти Хильдерика и прихода к власти его сына нам неведомы: чаще всего называют цифру — 481 год, однако отнюдь не достоверную.

Возможно, никогда бы и не удалось узнать большего, если бы на помощь не пришла археология. Хотя об археологии здесь приходится говорить лишь условно. Совершенно случайно 27 мая 1653 года один каменщик, расчищавший место для фундамента новой постройки в окраинной части квартала Сен-Брис города Турне, что на правом берегу Эско, откопал кошель с сотней золотых монет чеканки времени императоров Восточной Римской империи, начиная с Феодосия II (408-450) до Зенона (476-491). Здесь же были обнаружены куски шелковой ткани, золотые нити, оружие, драгоценные украшения, изделия из золота: маленькие пчелы, украшенные гранатами. Найден был также скелет мужчины ростом не менее 180 см, носившего на пальце кольцо с именной печатью, где значилось "Король Хильдерик".

Не все удалась сберечь из этого клада, но то, что сохранилось, оказалось в 1865 году в Парижском музее медалей и монет, где и хранилось до совершенного здесь ограбления в ночь с 5 на 6 ноябри 1831 г. К счастью, врач герцога — правителя Нидерландов Жан-Жак Шифле, увлекавшийся изучением древностей, оставил нам составленный им в 1655 году подробное описание клада, сопроводив его рисунками. Благодаря этому сокровище Хильдерика нельзя считать вполне утерянным для истории. На основе записей Жан-Жака Шифле целые поколения историков изучали обряды тех времен - наполовину варварские, наполовину древнеримские, — обряды, связанные с похоронами короля Хильдерика, погребенного в полном облачении с оружием и боевым конем неподалеку от города, в котором находилась его главная резиденция, в стороне от прочих мест погребения.

Начиная с 1983 года систематизированные раскопки в непосредственной близости от церкви Сен-Брис заставили пересмотреть все, что было ранее известно и о месте захоронения короля, и о похоронном ритуале той эпохи. Было обнаружено кладбище, самые древние захоронения которою относятся к периоду 450-525 годов, более точной датировке они не поддаются, что не позволяет установить, положила ли королевская могила начало более поздним захоронениям или наоборот — король был похоронен на уже существовавшем кладбище. В двадцати метрах от того места, где, как считается, были найдены останки короля, удалось обнаружить три отдельных захоронения в скальном грунте, в которых находились скелеты дюжины коней — скелеты целые, нерасчлененные, что свидетельствует об умерщвлении коней, ставших предметом жертвоприношения. Было ли это сделано по случаю королевских похорон? К такому выводу склоняет тот факт, что в могильники врезаны захоронения воинов VI века, а также датировка времени костей с помощью углеродного метода. В известных ранее случаях о жертвоприношении коней, связанных с обрядами германцев V века, хоронивших их рядом с воином, никогда ранее не встречались с такими масштабами захоронения коней. Поразительный масштаб турнейского жертвоприношения склоняет к выводу о наличии здесь королевского могильника. Мы не беремся утверждать что-то более определенное.

Для историка, рассматривающего проблему исторических корней средневековой Франции, посмертная судьба Хильдерика поучительна в двух аспектах.

Во-первых, с точки зрения методики исследования эпохи, малодоступной для изучения: скудость письменных источников; влияние, оказываемое на мышление исследователя давностью археологических находок, не получивших в свое время должного научного обоснования, а нынешнее обращение к данным археологических изысканий приводит зачастую к пересмотру устоявшихся представлений и ставит больше вопросов, чем находит ответов. Во-вторых, проблема поучительна и небесполезна для тех, кто ведет дискуссию о том, как характеризовать эти столетия перехода от античности к средневековью, рассматривавшиеся долгое время как период варварства, но представляющие все более свидетельств присутствия романских традиций, что подкрепляется обширной аргументацией. Она далеко выходит за рамки экономических соображений, выдвинутых Анри Пиреном, и привлекает аргументы, почерпнутые из области культуры, права и даже политики. К примеру, хотя на кольце Хильдерика выбито его имя, которое звучит по-варварски, оно же связывает его с титулом “король”, который в V веке обозначал лицо, возглавлявшее союзную армию, то есть армию варваров, заключившую соглашение о переходе под власть Рима. Отметим, что, хотя король на печати носит длинные волосы, ниспадающие косичками на плечи, что роднит его с “волосатыми королями” древних франков, на груди и плечах у него - панцирь и палудамент — одеяние римских военачальников. Отметим также, что в могильном кладе короля вместе с оружием и драгоценностями, исполненными по канонам перегородчатой эмали, наводящим на мысль о тесных контактах с придунайскими германцами, находилась золотая крестообразная фибула (застежка), которая в принявшей христианство империи являлась знаком высокого официального положения ее обладателя. Наконец, остановим внимание на том, что, хотя процедура похорон Хильдерика была варварской, языческой (независимо от того, включала она или нет ритуал жертвоприношения), погребение совершалось по римскому образцу: рядом с дорогой и за городской чертой — в том месте, где вскоре должны были подняться среди могил сначала молельня, а позднее церковь, названная в честь святого Брикция, первого, кто после святого Мартина возглавил епископат города Тура, одного из святых заступников меровингской династии, принявшей в то время христианство.

Так как же рассматривать эту эпоху? Как варварскую или римскую, языческую или христианскую, еще античную или уже средневековую? На примере Хильдерика мы видим, что следует избегать односторонних характеристик, не отражающих всех оттенков многогранной действительности. В эти несколько столетий Галлия, оставшаяся цельной и однородной даже в период римского владычества, превращалась мало-помалу в результате франкского завоевания в ту Франкию (Francia), которая стала прародительницей и Германии, и ряда малых промежуточных государств (в частности, тех, где говорят на голландском языке, выросшем из древнефранкского диалекта, и самой современной Франции. История раннего периода, если ее рассматривать в свете новейших археологических данных с привлечением давно известных текстов, зачастую оказавшихся более надежными в качестве источников, чем долгое время полагали, была в гораздо меньшей мере историей крутых переломов, чем историей эволюционных процессов, различных по своему характеру в зависимости от времени и места. Принятая в книге разбивка на временные периоды сделана лишь для того, чтобы подчеркнуть основные черты эволюции. Долгий VI “век” — приблизительно с 481 по 613 год - здесь еще не забыто римское присутствие, память о нем постоянно поддерживается объединительными устремлениями Хлодвига и его наследников, а также захватом Византией большей части западного Средиземноморья. VII “век” — с 613 по 714 год, когда, уже начиная со времен королей Клотара II (Хлотарь, Хлотар, Клотар) и Дагобера, подлинных основателей средневековой Франции, среди франкской элиты, только что принявшей христианство, на севере Галлии появляются силы, которым суждепо большое будущее, силы, открытые духовным и экономическим веяниям с севера. Наконец VIII “век” — с 714 по 814 год — в это время с победой Пипинидов впервые возникает слияние социальных и экономических течений севера с политическими и культурными структурами, заимствованными с юга.

Прежде чем приступить к изложению предмета, надо обрисовать в общих чертах Галлию V века, чтобы расставить декорации того действа, благодаря которому герои нашего повествования на протяжении многих веков превратили Галлию сначала во Франкию, а затем во Францию.

ВВЕДЕНИЕ. ГАЛЛИЯ ОКОЛО 480 ГОДА.

После двух веков, в течение которых в Галлию постепенно проникли чужеземцы, к 480 году страна все же оставалась под сильным римским влиянием, которое стало трансформироваться с началом принятия христианства.

Среди тех, кто населял Галлию, — сколько их было точно — неизвестно: три, пять или, может быть, шесть миллионов — многие - и исконные галло-римляне, и пришельцы-варвары обращали свои взоры в сторону Рима — скорее мифического, чем реально владычествующего. Он привлекал одних пышностью церемоний, например, Сидония Аполлинария — овернского аристократа (около 408-488), ставшего римским префектом, а позднее — клермонтским епископом, других тем, что давал пищу для резкой критики римской элиты, на которую возлагалась ответственность за упадок Рима — как, например, Сальвиана — священника родом из Трира (около 400-484), прожившего большую часть жизни в Лерене; либо, наконец, тех, кто хотел занять высокое положение в римской военной иерархии — как это случилось с Хильдериком и многими другими военачальниками варваров. Правда, в западной части 4 сентября 476 года император Ромул Августул - имя которого странным образом напоминает имена и основателя Рима, и основателя империи — был смещен Одоакром — одним из военачальников-варваров, поставившим своих солдат на службу Риму. Но на востоке император еще был, и ему предстояло возглавлять империю вплоть до появления Карла Великого, осуществляя политическое владычество также и над западной частью империи. Многие из тех, кто стремился к власти, считали своим долгом определить свое положение по отношению к императору:

“Хотя мои люди и считают меня королем, — писал в начале VI века бургунд Сигизмунд императору Анастасию, — но ведь я — лишь ваш солдат”.

Важно не только то, что Галлия оставалась под сенью Рима, но и то, что благодаря ему она сохраняла единство - вопреки своей географической разбросанности, административной раздробленности, заметно, однако, сглаженной после того, как Диоклетиан объединил (около 300 года) подвластные ему города, семнадцать провинций — от Вьеннской на юге до Галлии на севере — в рамках всего двух диоцезов (этот термин в то время имел совершенно иное значение, чем то, которое позднее придала ему католическая церковь. В Древнем Риме (I в. до н. ч.) городской округ или часть провинции; со времени императора Диоклетиана (кон. III в.) административная единица, в которую входило несколько провинций).

ДОРОГИ

Дорожная сеть, которой Рим снабдил Галлию, в немалой степени содействовала целостности этой территории, хотя основным назначением этих дорог было обеспечение надежного включения Галлии в состав империи и решение проблем обороны ее границ. Однако еще до завоевания Галлии римлянами довольно густая дорожная сеть связывала галльские города, а с побережья Средиземного моря дороги вели к берегам Ла-Манша. Но римляне, и в особенности Агриппа, во времена императора Августа проложили повсюду прямые дороги, отвечавшие стратегическим интересам и сменившие старые извилистые пути, пролегавшие по долинам. Им римляне предпочитали трассы, проведенные по гребням возвышенностей, мощеные, а не грунтовые. Короче: на смену эмпиризму дорожного строительства галлов римляне принесли продуманную дорожную политику. Кое-где потребовались огромные по масштабам подготовительные работы, в особенности на болотах и сыпучих почвах: надо было уплотнять грунт, забивать сваи, укладывать фашины (связки прутьев), прокапывать центральный дренажный ров, боковые кюветы, обозначавшие границу полосы, отведенной под государственное дорожное строительство. Проезжая часть обычно покрывалась песком, гравием или щебнем. Каменные мостовые, которые иногда рассматриваются как отличительный признак римских дорог, существовали лишь около перекрестков и на въездах в крупные города. Перекинутые через реки мосты были большей частью деревянными, но кое-где и каменными. Даже самые широкие реки не останавливали римских дорожников: они устраивали плавучие мосты, как, например, мост через Рону неподалеку от Арля.

На главных направлениях — в частности, на магистральной линии, проходившей вдоль Роны, Соны, затем через Лангр, Туль, Трир, вдоль Мозеля и Рейна, а также на путях, через которые осуществлялись связи Рима с портами на Атлантическом побережье и на Ла-Манше, — дороги были оснащены зримыми признаками римского владычества — монументальными дорожными знаками, стоявшими на расстоянии римской мили (1480 метров) один от другого, почтовыми станциями, на которых можно было сменить лошадей и воспользоваться помещениями для ночлега. Эта система хорошо действовала еще зимой 467-468 годов, когда Сидоний Аполлинарий, воспользовавшись императорской почтовой службой, отправился в путь по государственному делу и смог с большим удовольствием констатировать, что между Лионом и Римом ему повсюду предоставляли свежие упряжки, а альпийские перевалы, заснеженные в это время года, оказались хорошо расчищенными. Впрочем, и второстепенные дороги, принадлежавшие государству в том случае, когда они связывали административные центры с главными дорогами, а также проселочные и частные, обслуживавшие сельские поселения и отдельные фермы, в пятом веке содержались в должном порядке. Так, если в начале века неслыханно богатый Клавдий Постум Дардан на собственные средства построил дорогу через провансальские Альпы, то представитель римских властей Эвантий произвел в 469 году ремонт всей дороги, которая вела из Тулузы в Менд и далее в Лион. Таким образом, дорожная сеть, которая дала Риму возможность владычествовать над Галлией, к концу V века содержалась в хорошем состоянии, что облегчало продвижение армий франков, отправлявшихся на завоевание галльских земель.

БЕСКРАЙНИЕ ПРОСТРАНСТВА

Дорожная система, открывавшая проходы во все уголки страны, позволяла франкским завоевателям, как и их предшественникам — римским усмирителям расширить размеры овладения Галлией, хотя доступные им районы оказывались довольно невелики: свою долю брала дикая, не тронутая человеком природа. Дело в том, что тысячелетия хаотической оккупации, наплыв кельтских племен, пять веков римской колонизации привели к возникновению лишь рассеянных на больших пространствах заселенных зон, более или менее обширных, в зависимости от условий места и других обстоятельств, среди бескрайнего пространства, занятого лесами, пустынными равнинами, горными массивами, торфяниками, реками и речушками, морским побережьем. Не делая попыток дать сколько-нибудь точную оценку протяженности этих зон, можно предположить, что обжитое и возделываемое пространство не составляло и половины нынешнего. На остальной территории целиком и полностью господствовала первозданная естественная среда. На севере это были приливные волны “второй дюнкерской трансгрессии” (самое значительное наступление океана на сушу после доисторической эпохи), затопившие в период между IV и VIII веками значительную часть побережья; наступление ледников, с достоверностью установленное в районе Бернского высокогорья и отнесенное к V веку; повсеместно заметное ухудшение природных условий, остававшихся холодными и влажными вплоть до начала VII века.

Климат способствовал разрастанию лесов, в особенности лиственных: буковых рощ, дубрав, занявших север Галлии. А в Аквитании, Лангедоке и на горных массивах, таких как Юра, преобладали и ширились хвойные леса. В V веке леса здесь были несравненно более густыми и занимали куда большие пространства, чем теперь: в одних местах это были реликтовые лесные массивы, в фауне которых были широко представлены волки и медведи, олени и кабаны, рыси и дикие коты, бизоны и туры, которые впоследствии стали излюбленной дичью для королевских охот. в других — леса тянулись полосами, становившимися чем-то вроде естественной границы, вроде той, которую некогда описал Цезарь — разграничивающую области свевов и хамавов. Зачастую эти полосы служили границей для галло-римских городов-государств и их территориальных преемников, для диоцезов только что возникшей христианской церкви. Они еще в течение долгого времени будут служить границами королевства варваров. Так, Шарбоньерский лес, разделявший Камбрейский и Тонгрский диоцезы, стал границей между Нейстрией и Австразией; Вогезский лес, являвший собой границу между Тульским и Безансонским диоцезами, стал линией раздела между Австразией и Бургундией; подобным же образом Аргонна, к которой тяготели города Рем, Лёк, Медиоматрис и Тревир, а затем диоцезы Реймса, Шалона, Туля и Вердена, стали в 843 году границей между королевством Западной Франкии, где властвовал Карл Лысый, и королевством Лотаря.

Почти повсеместно растительный и животный миры, полезные ископаемые считались принадлежащими государственной казне, государству, согласно положениям римского права, которые Меровинги стали применять у себя. Начиная с VII века леса стали рассматриваться как королевские заповедники. Тем не менее в V веке природные богатства оставались открытыми для доступа всех желающих воспользоваться ими, независимо от наличия или отсутствия императорской лицензии.

В леса шли охотники, добывавшие зверя так же, как овернские аристократы, которых описал Сидоний Аполлинарий, с пикой на кабана и соколами на птицу: работали смолокуры, дегтяри — особенно в Медоке и Коссах; рудокопы, угольщики и металлоплавильщики, следы деятельности которых встречаются во всех лесных массивах. Например, в Арденнах, Сааре близ Нойнкирхена, в Лотарингских лесах работали каменотесы, в частности, пиренейские рубщики мрамора, поставлявшие продукцию во все уголки Галлии, солевары лотарингских и юрских плоскогорий и прибрежной зоны, в особенности тe, кто добывал соль па солончаковых болотах Средиземноморья и Атлантического побережья, рыбаки и ловцы устриц и раковин Аквитанского побережья.

Если не считать участки леса, использовавшиеся для сезонных перегонов скота, где природное равновесие было нарушено образованием пустошей, лишь по краям небольших обжитых пространств опушки лесов испытывали воздействие человека; в этих местах люди брали материалы, необходимые для строительства жилья, изготовления орудий труда, отопления. Здесь же они охотились на мелкую дичь, пасли свиней, при необходимости выжигали лес, возделывая отдельные участки земли.

Естественно, встает вопрос не могло ли смутное время III- V веков способствовал, наступлению дикой природы на возделываемые земли и потеснить их с занимаемых пространств? Нельзя дать однозначного ответа на такой вопрос: для каждого региона он звучит по-разному. Если Нижней Оверни всеобщая разруха не коснулась, и на ее равнинах жилища в целом хорошо сохранились, то в других местах многочисленные жилые поселения оказались покинутыми или даже полностью разрушенными, о чем свидетельствуют результаты аэрофотосъемок и археологических изысканий. Одновременно здесь оказалось заброшенным и земледелие, что подтверждается данными палинологических исследований (исследования ископаемой пыльцы). Это также справедливо для крайнего севера и для значительных пространств в романской части прирейнского района, но выборочные проверки на местности подтверждают, что не существовало в Галлии региона, которого совершенно не коснулась бы эта участь. Так, в Спезете (Финистер) оказались заброшенными поля, засевавшиеся пшеницей, в Бротонском лесу (Нормандия), в лесу Ла-Турет, близ Блонда (Лимузен), сельские поселения были покинуты жителями, повсюду в Галлии античные “виллы” постепенно были поглощены лесными зарослями. Такова была судьба построек в Варфюзе-Абанкур (Пикардия), Пре-О, Рулле (в среднем течении Луары), Монморене (Ба-Коммэнж), где такая “вилла” была восстановлена в долгий спокойный период IV века. То же и в Ла-Буассе, Аннеси-лс-Вьё, Сен-Поль-ле-Роман (в бассейне Роны)... Иногда жители просто уходили в более безопасные места, создавая там новые жилища: провансальские “виллы” в Фон-Кремате были брошены обитателями, перебравшимися на вершины соседних возвышенностей, а в Ружье жители переселились на гребень горного отрога, где постройки возникли еще в конце железного века и сохранились до конца средних веков. Кое-где, например, в Сен-Блезе (Нижний Прованс), Ломбрене (роданский Лангедок), Мон Лассуа (Бургундия), под жилье были приспособлены древние строения, заброшенные еще в годы римского владычества. В некоторых местах люди занимали пещеры своих доисторических предков. Само собой разумеется, что в большинстве случаев они использовались лишь как временное жилье: так обстояло дело в Рейревине (Косе), Ла Фурбине (Кро), где гроты служили пристанищем перегонщикам скота, но в отдельных случаях, как в Вальфонэ (Эро), пещеры вновь стали приютом людей на более длительные сроки, что сопровождалось сельскохозяйственным освоением близлежащих земель.

Таким образом, наше понимание взаимных перемещений подделываемой и дикой природы в III—V веках должно учитывать определенные нюансы: если местами, особенно на севере, целина ширилась, занимая все большие площади, то кое-где, в частности, там, где местность была труднопроходимой, она могла стать зоной притяжения. Все это не позволяет утверждать, что пашни находились на грани исчезновения. Напротив, читая авторов позднеримского периода, начинаешь думать, что для сельских местностей этот период стал чем-то вроде золотого века. Конечно, это не может относиться ни к большинству крестьян-землевладельцев, которые возделывали мелкие отдаленные участки, схлестнутые волной бурных событий времени, ни к тем, кто жил в небольших поселениях. Множество этих земледельцев, разоренных налогами, разбойными нападениями или спадами рыночной конъюнктуры, были вынуждены отдавать себя и свое имущество под власть сильных мира сего. В том случае, когда крестьянин становился при этом колоном-арендатором, являя собой прообраз будущею средневекового крепостного, и когда отдавалась лишь земля во временное владение, мелкие крестьяне рано или поздно попадали в полную зависимость от их патрона, способствуя тем самым возникновению крупных земельных владений, хозяйство в которых ранее велось на натуральной основе с использованием труда рабов, руководимых всевластным управляющим.

Поэтому этот золотой век, воспетый авторами IV—V веков, был на самом деле золотым лишь для роскошных строений, в которых представители галло-римской элиты укрывались от городской суеты, бед и тягот своего времени. Сидоний Аполлинарий оставил нам описание Авитака — такого рода поместья, расположенного на берегах озера Эйда в Оверни и составлявшего часть приданого его жены — Папианилы, дочери императора Авита, В период между 461 и 467 годами Аполлинарий провел там немало времени. Это было поместье, раскинувшее свои ноля, пастбища, рощи на пяти тысячах гектаров, с жилищем хозяина, построенным с изысканным вкусом и роскошью, с портиками, римскими банями, летними и зимними столовыми, жилыми комнатами, купальнями, с хозяйственной частью, где, как это выявлено аэрофотосъемкой и археологическими раскопками, соседствовали друг с другом хозяйственные постройки, жилье прислуги, мастерские. И если поместья друзей, которых Сидоний навещал, не были, может быть, столь же обширны, они не уступали в роскоши этому; расположенные на берегах Гардона “виллы” Аполлинариса и Тонантия Ферреола имели также богатые библиотеки. Римских бань там не было, но они уже строились. Это показывает, что в 465 году аристократия не отказывалась от преимуществ римской цивилизации. Поместье Понтия Леонтия в Бурге, при слиянии Дордони и Гаронны, делилось портиками и галереями на летнюю и зимнюю части, на некоторых стенах имелись фрески, созвучные замечательным мозаичным панно, обнаруженным во многих “виллах” юго-запада: в Сорде-Ль-Аббеи (Ланды), Пала де Сэнт-Эмильон (Жиронда), Пре-Ба Лупиана (Эро), монреальском Севиаке и в валенсийском Мьяне (Жер). Но вот “вилла” в Бурге имеет свою особенность — она со всех сторон обнесена оборонительным валом. Это был знак времени. Мы находим его и в других местах: шестнадцать гектаров “виллы” Ширагана близ Мартр-Толозан (Верхняя Гаронна) были окружены сплошной стеной по всему периметру; тридцать гектаров поместья Каруж в Женевуа, хотя и прикрытые от внешних вторжений излучиной реки Арв, были защищены еще и сооружением насыпного вала; а когда в начале V века Клавдий Постум Дардан и его светлейшая и не менее именитая жена решили обустроить свое поместье в горах к востоку от Систерона, назвав его в честь святого Августина Теополисом, они укрепили его, обнеся стеной с воротами, чтобы оно могло служить убежищем для всех. Конечно, в то время это не стало повсеместно распространенным явлением, но надо признать, что укрепленные поместья, служившие жильем и хозяйственным центром, к которому тяготели многочисленные и попадавшие от него в зависимость окрестные земледельцы, ищущие защиты, стали провозвестниками наступления новых времен.

РИМСКО-ГАЛЛЬСКАЯ ЭЛИТА МЕЖДУ СЕЛОМ И ГОРОДОМ

Дардана называли “достославным мужем”, что ставило его и его жену на высшую ступень почета, поскольку к концу первых десятилетий V века он уже был патрицием, губернатором Вьеннуазской провинции, квестором и командующим галльскими преторианцами. Иначе говоря, он являлся полномочным представителем императора не только в галльском диоцезе, но и во Вьеннуазском и испанском, а также и во все более заброшенном диоцезе (Велико-)Британии. Тонантий Ферреол, один из друзей, которых Сидоний навещал на берегах Гардона, также был командиром преторианцев. Сам Сидоний — сын и внук преторианских командиров — был на первых порах приближенным императора Майориана, префектом Рима и патрицием. Значит ли это, что все представители сенатской аристократии, поставлявшей кандидатуры на замещение столь высоких должностей, предпочитали сельскую тишину городской жизни? Навряд ли — сам Сидоний при случае охотно возвращался в город — Лион или Рим - ради государственных, а также личных дел. Тем не менее, тенденция к переселению городской аристократии в летние резиденции подтверждается повсеместно — как на севере, так и на юге.

Это объяснялось отнюдь не стремлением к обеспечению своей личной безопасности, поскольку лишь немногие поместья были окружены оборонительными сооружениями, тогда как все крупные города, во всяком случае, все главные центры территорий племенных союзов, имели необходимые укрепления. Все свидетельствует о том, что сельские жители подвергались большей опасности при передвижениях армий, и особенно при волнениях крестьян, продолжавшихся вплоть до V века. Нищета и разорение заставляли их объединяться с дружинами варваров, участвовавших в набегах на Арморику, Пикардию, Шампань, Аквитанию и на альпийские долины. Поэтому вне городов латифундисты все чаще прибегали к услугам отрядов телохранителей, которых кормили и поили за свой счет. Стало быть, основной причиной оттока представителей городской элиты из городов было что-то иное, нежели стремление обеспечить свою безопасность. Конечно, определенную роль играла необходимость в снабжении продуктами, которое становилось в городах все менее надежным и постоянным: в сельских поместьях хозяйство все более переходило к самообеспечению, и не только сельскохозяйственной продукцией, но и продукцией кустарных мастерских. Так, в Оверни, где позволял рельеф местности, каждое поместье сочетало — по свидетельству того же Сидония — возделывание зерновых на равнине, виноградные плантации на пологих склонах и перегонные пастбища по гребням возвышенностей. А в Нижнем Провансе в любом поместье можно было видеть, как об этом пишет Григорий из Тура в описании окрестностей Авиньона, поля и луга, соседствующие с виноградниками и оливковыми плантациями. И вот повсюду, в каждом поместье, в каждом поселении появляются всевозможные мастерские: кожевенные, гончарные, кузнечные, ткацкие производства, такие как шелкоткацкая мастерская Понтия Леонтия в Бурге. Приходилось зачастую заменять старые мануфактуры — частые, а чаше государственные — повсеместно пришедшие в упадок, кроме продолжавших действовать оружейных мастерских, расположенных на рейнских рубежах.

Таким образом, отток в сельскую местность был для римско-галльской элиты средством, позволявшим ей находиться ближе к центрам снабжения и производства, дававшим возможность сохранить привычный жизненный уровень: и одновременно это был уход из городов, которые не только не обеспечивали ей былого комфорта, но и становились источником всякого рода забот и неприятностей. Ведь городской аристократии приходилось теперь расплачиваться за выпавшие на ее долю ранее почести своего положения в имперской машине, ставшей в IV веке сугубо бюрократической; она становилась объектом ненависти населения, наталкивавшегося на административные препоны и обираемого.

Это в меньшей степени касалось верхушки аристократии, того слоя, который давал Риму сенаторов и высших чинов провинциальной администрации, — командующих преторианской гвардией, постоянным местонахождением которых в начале V века стал Арль вместо покинутого ими Трира; викариев, возглавлявших Вьеннский и Галльский диоцезы, губернаторов всех семнадцати провинций. Круг их обязанностей и полномочий постепенно сужался по мере того, как клонилась к упадку в Галлии власть императоров, в особенности после падения императора Майориана в 461 году. Немало времени прошло с тех нор, как в местах, куда переходила реальная власть, в Равенне (двор обосновался в Равенне с 402 года), в военных округах римско-галльской элите предпочитали варваров. Семейство Сиагриев представляло собой исключение из этого общего правила: во второй половине V века ему удалось сохранить в своих руках командование большой армией во время вторжения в Северной Галлии, передавая по наследству от отца к сыну официальный титул командующего ополчением. К этому времени очень многие видные семейства уединились в своих сельских резиденциях, чтобы там с иронией предаться размышлениям о былом величии Рима.

СИТЕ*

* В современном французском языке эти термин применяется для обозначения крупных городов или их древнейшей части. Здесь: территория племенного союза или ее административный центр.

В отличие от элитарной верхушки, местный чиновный люд. в частности, члены курий, составлявшие в каждом провинциальном центре некое уменьшенное подобие римского сената, могли лишь горько сожалеть о том положении, в которое их поставила империя. Занимаясь сбором налогов и неся ответственность за уплату в казну сборов со своего собственного имущества, они стали настолько непопулярны, что Сальвиан, выражая настроение мелкого люда, с возмущением отмечал: “Тиранов здесь столько же, сколько людей в куриях”. Поэтому члены курий стремились побыстрее отделаться от своих обязанностей, приносивших им массу неприятностей, ничего не оставляя взамен. Имперские власти были не на шутку обеспокоены повсеместным оскудением рядов служителей империи. Они пытались насильственно закрепить их на должностях и в местах городского проживания (что нашло свое отражение в Кодексе императора Феодосия, представлявшем собой компиляцию римского законодательства, составленного около 437 года), совершенно так же, как римские власти пытались это сделать в отношении простолюдинов города и деревни.

Это вызвало всеобщее недовольство. При этом негативное отношение граждан к местной власти переносилось на центральную власть — на Рим. И вот уже в городах, многие из которых (знамение времени!) отказываются от названий, данных им Римом, и возвращают себе изначальные кельтские (Лютеция снова становится городом Парижем, Аварик - городом битуригов - Буржем, Дивона - городом кадурков - Кагором), воцаряются хаос и кулачное право; здесь всяк пытается поживиться за счет ближнего: опустившиеся аристократы, карьеристы стремятся использовать смуту в своих интересах, сотрудничая с варварами и разбазаривая то, что осталось от римского величия. В 474 году в одном из писем к своему дяде Томасту Сидоний Аполлинарий бичует нравы времени: “Вот от таких людей стонет Галлия, которой пришлось так долго терпеть их присутствие, находясь среди варваров, более человечных, чем они... Они подкупают судей, выступают в пользу того, кто заплатит... завидуют развлечениям простонародья, жалованию генералов, коробам бродячих торговцев…, дорожной пошлине и ее сборщикам, поместьям и их обитателям, благородству благородных, старшинству старших и равенству с ними тех, кто им равен. Это они, опьяненные только что свалившимся на них богатством, так пользуются им, что становится очевидной их неопытность во владении состоянием. Львы во дворцовых покоях, они становятся зайцами, как только попадают в армейский лагерь; они страшатся мира, боясь, что обнаружится их бесполезность, и страшатся войны, зная, что струсят в бою”. Но удобно ли Сидонию читать другим мораль, когда сам он в 458 году так ликовал, добившись от императора Майориана налоговой скидки в три тысячи капита (единица, служившая для начисления сумм подушного налогового обложения, но со времени правления императора Диоклетиана обозначавшая имущественную массу, подлежащую обложению)?

Имперские власти, не питавшие теперь большого доверия к местной элите, направляют на места для контроля за положением дел в куриях и защиты граждан своих представителей, наделяя их самыми разнообразными полномочиями. Это кураторы, ведающие финансами, дефенсоры — защитники общины, задачи которых - следить за деятельностью государственных служб и обеспечивать правопорядок, комты - императорские уполномоченные, облеченные военной и судебной властью. Известно, как сложилась в средние века, после их появления во второй половине V века, судьба верхушки военной и судебной властей — они были повсеместно приняты королями вестготов, бургундов, а затем и франкскими королями; их функции были облечены в стройную систему Карлом Великим. Менее известно, что защитники общин продолжали существовать до середины VII века, и их роль как носителей высокого морального авторитета защитников обездоленных стала прообразом той роли, которую позднее начали играть епископы в общинах раннего средневековья. Впрочем, именно епископы, начиная примерно с 400 года, играют определяющую роль в назначении дефенсоров на должность, если сами не объединяют обе эти должности, например, в Анже в конце IV века. Это неудивительно, ибо с этого времени церковь выступает как главная носительница нравственных принципов в обществе, чтобы впоследствии стать в нем основной политической и экономической силой.

Церковь в этом новом своем положении накладывает зримый отпечаток и на внешний облик городов. В период, когда в конце III века участились набеги варваров, города, еще не окружившие себя стенами во времена римской колонизации или в начале имперского правления (зачастую в то время стеной обносились огромные площади — 285 гектаров в Трире, 120 — в Майнце, 90 — в Тулузе, ставшие теперь слишком большими для редеющего населения), стали строить оборонительные стены уже с меньшим размахом. Если в Меце это все еще 70 гектаров, обнесенных крепостной стеной, то в Реймсе лишь 35, в Бордо — 30, а такие центры, как Санлис, Тур или Клермон, ограничились семью-шестью и даже тремя гектарами защищенной площади. Повсюду крупные сооружения. находившиеся вне крепостных стен, чем-то поступились в их пользу - хота бы частью материалов, необходимых для сооружения эти стен. Другие же, находившиеся в отдалении от укреплений, были мало-помалу заброшены. Так, в Меце, как и в Париже, большой амфитеатр, слишком удаленный от центра, послужил карьером для выемки камня, пошедшего на сооружение валов, а для зрелищ и игр ближе к центру был построен новый, не такой обширный. Но если не брать в расчет Арль и Трир, где находились резиденции императора и руководителя преторианцев, крупных монументальных сооружений почти не было в городах IV и V веков, города ограничивались поддержанием наследия белых времен, тех построек, которые придавали этим городам общие черты: одинаковые портики, римские бани, театры, триумфальные арки, окружающие форум, дворец губернатора и акведуки. Языческие храмы к этому времени почти исчезли; те, что сохранились, были обязаны этим своей принадлежностью к имперским религиозным культам, например, в Ниме и Вьенне, или перестроены под христианский храм.

В последние десятилетия IV века в каждом административном центре, в особенности на юге Галлии, возникают и множатся христианские церкви. Первоначально это были построенные в пределах городской стены здания. где епископ размещал свои службы, сгруппированные вокруг кафедральной церкви, напоминающей своей планировкой римские базилики. Примером может служить Лионский кафедральный собор с его портиками и мозаичными панно, воспетыми Сидонием Аполлинарием в 469—470 годах в дни его освящения. Или же церкви строились с расположением по периферии вокруг одного центра — как у кафедрального собора V века во Фрежюсе, дошедшего до нас почти в своем первозданном виде. Позднее возникли пригородные некрополи с погребальными базиликами, возведенными на могилах святых мучеников, исповедников, иногда епископов - основателей первых городских церквей. Постоянный наплыв верующих и необходимость служения привлекали в святилища, такие как Сен-Жюст в Лионе, Сен-Виктор в Марселе, Сен-Сернен в Тулузе или Сен-Мартен в Type, многих представителей духовенства, основавших здесь уже настоящие монастыри, которым — и это было первым проявлением процесса “приручения смерти”, характерного для средневековья — предстояло превратить древние некрополи в центры, вокруг которых вырастали новые городские предместья. Города росли и ширились.

ХРИСТИАНСТВО

Благодаря распространению христианства в эти времена в умах людей происходила подлинная революция. Решения императора Константина, в частности, его вердикт о веротерпимости 313 года, которым вводилась свобода верований, а затем эдикты Феодосия, создавшего благоприятные условия для распространения христианства и в 391 году запретившего все языческие культы, обусловили возникновение и распространение христианских общин, которые ранее, до IV века, существовали лишь в нескольких городах — в Марселе, Арле, Вьенне, Лионе, Отёне, Нарбонне, Тулузе, Трире, Кёльне, где имелось многочисленное купечество или гарнизоны из солдат, набранных на востоке империи. В период правления Хлодвига епископы появились почти во всех главных городах, а если их не было, как, например, в Жюблене, то причиной тому был упадок города, вынуждавший его слиться с соседним — в данном случае с Мансом. Епископы, обосновавшиеся в центрах провинций, требовали, чтобы метрополия отдавала им предпочтение перед прочими коллегами. Таким образом установилась поддерживаемая императорской властью церковная иерархия, копировавшая порядки иерархии гражданской. Связи между той и другой устанавливаются самые тесные: обычно епископы подбирались из членов семей сенаторов и только в исключительных случаях были выходцами из курий. Примером могут служить святой Реми, аристократ из Лаониуа, выдвинутый в 459 году на должность епископа в Реймсе, или его брат, занявший то же место в Суассоне, или же Сидоний Аполлинарий, ставший в 470 году епископом в Клермоне. Становится понятно, каким образом власть епископов во многих случаях смогла заменить слабеющую светскую и как церковь некоторое время спустя оказалась в положении силы, поддержавшей легитимность светской власти.

Переход к христианству совершался в эту эпоху в основном в городах. Это неоспоримо. Процесс охватывал все более широкие слои населения, и растущее число христианских надгробных надписей в Кельне, Лионе или библейские сцены, изображенные на саркофагах в Арле или Марселе, служат наглядным подтверждением. Примером может быть недавно обнаруженное в базилике Сен-Виктор захоронение двадцатилетней христианки, погребенной в конце V века (тело завернуто в мантию, голова покоится на подушке из растительного материала и увенчана венком из цветов с маленьким золотым крестиком) в саркофаге, на котором изображены сцены жертвоприношения Авраама и излечения слепца Христом.

Итак, городское население Галлии под духовным водительством священнослужителей, возглавляемых епископом, стало в эту эпоху воспринимать не только основные положения христианских догматов, но и содержащуюся в евангельских текстах идею искупления. Полагаясь на заступничество святых отцов ради обретения прощения при переходе в иной мир.

Оставалось ли сельское население чуждым христианству, оправдывая тем самым французское звучание слова “крестьянин” (во французском языке слово “крестьянин” созвучно слову "язычник") ? Действительно, во многих местах, и особенно на юге Франции, еще жива память об усилиях некоторых епископов V века, стремившихся распространить новую веру за пределы родного города. Некий служитель из Нарбонны основал в 457 году церковь в местечке, носившем имя Минервы (Эро), а один из его коллег из Жаволя построил базилику прямо среди языческих капищ верхнего Жеводана. Кое-где археологические раскопки позволили обнаружить, к примеру, на “вилле” Севиака в Монреале (Жер), пристройку часовен и даже церквей с крестильными купелями к зданиям древних поместий. По свидетельству Григория Турского, на похороны святого Мартина в 397 году пришли “все жители окрестных сел и деревень”, чтобы принять участие в траурной процессии. Действительно, личность Мартина столь значительна, что впоследствии он стал считаться первым поборником принятия христианства в Галлии, а храм, возведенный на его могиле, превратился после 460 года в центр распространения христианской религии на севере страны.

Наряду с Мартином известен монах, основавший в Лигюже близ Пуатье и в Мармутье близ Тура первые в Галлии монастырские общины, ставший основателем движения, сыгравшего немаловажную роль в распространении христианства за пределы городов. Дело в том, что пока галльское монашество не занялось обустройством пригородных базилик, оно преследовало главным образом цель — дать возможность человеку уйти из города, уединиться в отшельничестве по примеру первых пустынников. Именно такими были южане — Теодор, обосновавшийся на островах Иере, или Онора, уединившийся на острове Лерен. Однако в связи с увеличением числа своих последователей Онора был вынужден основать в 410 году монашескую обитель. Вскоре его примеру последовал Жан Кассиан, организовавший в 416 году монастырскую обитель Сен-Виктор в Марселе. Оставленные им тексты позволяют составить представление о жизни первых монахов, время которых проходило в соблюдении правил отшельничества (уединившись в келье, они трудились или предавались размышлениям). Они также принимали участие в общих богослужениях в стенах церкви. Приспособленные к условиям жизни того времени и тех мест, менее суровые в обхождении, чем их восточные предшественники, леренские монахи, как и члены братии Кассиана, пользовались в южных областях большим влиянием, таким же, как и монахи из общины Мартина в средней Галлии. Из южных монахов вышел епископ Сезер, способствовавший распространению за пределами монастырей примеров аскетизма и духовности.

На плечи проповедников христианства ложилась в этот смутный период нелегкая ноша: то здесь, то там снова возрождались старые кельтские верования, кое-где варвары добивались восстановления германских языческих культов или, что еще хуже, арианства — этого весьма распространенного среди них с начала IV века извращенного христианства, отрицавшего божественность Христа и тем самым порывавшего с основами веры, что привело к осуждению арианства Никейским собором в 325 году. Конечно, случалось, что и варвары — чаще всего франки и бургунды воспринимали подлинное христианское учение, но они составляли лишь незначительное меньшинство, к тому же это была верхушка аристократии, уже много времени служившая Риму. Так, Арбогаст, тезка и внук одного из вождей франкского ополчения конца IV века, ставшего правителем в Трире приблизительно в 470 году, пожелал завершить свою карьеру в должности епископа: если допустить, что он и тот Арбогаст, который упоминается как епископ Шартра в 490 голу, одно и то же лицо, то можно сделать вывод, что его карьера ничем не отличается от любой подобной из членов высшей галло-римской аристократии. Мы знаем теперь также, что святая Женевьева, сумевшая умерить своей дипломатией гегемонистские устремления Хильдерика в отношении Парижа, сама принадлежала к варварской, вероятнее всего — франкской аристократии.

ВАРВАРЫ

Действительно, к этому времени немало варваров вступило в жизнь Римской империи. В результате разрушительных набегов, особенно частых в конце III и начале V веков, возникали во многих местах, откуда ушло коренное население, замкнутые варварские поселения. Это были вандалы в Тулузенском и Альбигойском районах (Гандалу), чему мы находим подтверждение в топонимии, или же саксонцы, рассеявшиеся, согласно письменным источникам и результатам археологических изысканий, вдоль берегов Ла-Манша и Атлантического океана, в Булоннэ, Бессене, в устье Луары и по шарантскому побережью. Новые антропологические данные заставляют предположить, что некоторые саксонские общины — к примеру, та, что была обнаружена при изучении Вронского некрополя в Понтье, — смогли существовать, не поддерживая никаких контактов с внешним миром, в режиме эндогамии, строжайшим образом выдерживаемом с конца IV века и вплоть до последних десятилетий VI века. Однако в своем большинстве варвары, осевшие в Галлии, оказались к этому времени ассимилированными. Это, несомненно, относится к тем, кого летописи именуют летами, которые во множестве появились на севере и северо-востоке Галлии в конце III века. Они ставят перед нами немало нерешенных вопросов: некоторые из них определенно являлись пленниками римлян, принудительно поселенными в аграрных колониях империи, подобно тем, о которых пишет один из панегиристов трехсотых годов — “хамав теперь пашет землю для нас, — гот самый хамав, который так долго разорял нас своими набегами”. Можно предположить, что другие сами были римско-галльскими пленниками варваров, возвращенными империи после заключения с нею мирного договора.

Тут следует сказать, что зачастую именно по договорам наиболее многочисленные варварские народности получили разрешение на заселение галльских территорий. Это не относится к бретонцам — выходцам из (Велико-) Британии, первые группы которых в конце IV века высадились и обосновались в Арморике, а массовое вселение их началось в V веке. Дело в том, что сейчас доказано: первые бритто-римляне, подданные империи, вступившие на берега континента, оказались здесь в силу воинской повинности. Он были призваны обеспечить защиту армориканских берегов от набегов морских кочевников, мощь которых они уже успели почувствовать. Последовавшее за этим их массовое передвижение сюда морским путем с запада (Велико-)Британии явилось следствием нападений ирландских скоттов, а также англосаксов. В этот период давление последних, уже сильно ощутимое на востоке и на севере, не достигло еще западной части Британии.

Не существовало также договора между римлянами и алеманами — народностью, появившейся первоначально в III веке между верховьями Дуная и средним течением Рейна, которая после нескольких безуспешных набегов на Галлию обосновалась в Эльзасе и способствовала великому варварскому прорыву на ее территорию в 406 году. Затем они попытались расселиться здесь, двигаясь вначале (в V веке) вниз, а затем (в VI веке) вверх по течению Рейна.

Зато три крупнейшие варварские народности, обосновавшиеся в V веке в пределах Галлии, - вестготы — на юго-западе, бургунды — на юго-востоке и франки - на севере, — были для Рима народами “федерированными”, то есть заключившими с: Римом договор. Они входили в состав империи, им выделялись казенные или отторгнутые от больших поместий земли в соответствии с законами о гостеприимстве, и они со своей стороны брали на себя обязательство защищать соответствующую область и прилегающие к ней территории. При этом вождь, остававшийся для своих войск полновластным военачальником, подкреплял свой титул короля (мы уже видели выше, что именно такой титул имел Хильдерик) более пышными терминами, почерпнутыми в римской атрибутике. Гундевех — король бургундов между 450 и 470 годами — именовался командующим галльским ополчением, а его сын Гундобад был патрицием еще до того, как, подобно отцу, стал во главе ополчения. При этом вся полнота гражданской власти, будь то судебная или фискальная. считалась остающейся в руках все тех же римских инстанций, местных и центральных. Но когда центральная власть ослабла, местная, уже успевшая основательно дискредитировать себя, немногого стоила в борьбе со всесильными союзными варварами, вожди которых только и ждали удобного случая, чтобы превратить свои воинские преимущества перед соплеменниками в настоящую королевскую власть над определенными территориями, диктуя свою волю галло-римлянам. Некоторые из них были готовы подчиниться такому давлению просто из желания “насолить” римским администраторам. Другие, движимые стремлением к соглашениям, искали пути к сотрудничеству. К примеру, один из членов влиятельного семейства Сиагриев, которого Сидений в 469 году упрекал за то, что он оказал помощь бургундам в составлении их собственного свода законов. Пожалуй, одни лишь епископы в своем подавляющем большинстве осмеливались противостоять этому давлению — в особенности епископы южных областей (Аквитания находилась под властью вестготов, а юго-восточными областями владели бургунды), где во главе союзных армий стояли военачальники, принявшие арианство.

Согласно договору о “федерации” 418 года вестготы оказались в числе первых союзников, которым было предоставлено право селиться вдали от границ — в самом центре Галлии. Они пришли из Италии с женами и детьми — всего их было около ста тысяч, не более — и получили земли вдоль большого аквитанского перешейка между Бордо и Нарбонной. Вестготы должны были подавлять здесь восстания галльских крестьян, вспыхивавшие в тот период. Впоследствии под водительством своих королей — и прежде всего Эриха (466—489) - они смогли в результате ряда войн расширить свои владения на все пространство от Луары до Испании и от Прованса (захваченного в 476 году) до Гасконского залива, обеспечив себе тем самым сначала фактическую, а затем полную, юридически оформленную независимость от империи. Пользуясь советами своих соратников — готов и в особенности примкнувших к ним римских аристократов, в частности, Леона Нарбоннского, обладавшего прекрасным классическим образованием, Эрих выступил как законодатель, составив при участии Леона Нарбоннского свод законов Эриха. Это кодифицированное изложение вестготских обычаев, в котором чувствуется влияние норм римского права. Эрих не стал смещать с постов чиновников римской администрации, но, чтобы надежнее контролировать их действия, назначил в каждый город своих наместников из числа римских аристократов или готской знати. Он немало потрудился над созданием и приумножением своей казны, которая следовала за ним при всех передвижениях между Тулузой, Бордо и Арлем. Нет уверенности в том, что он был притеснителем христиан, как это ему Долгое время приписывалось, однако им были предоставлены широкие возможности для отправления арианских церковных служб и наложены определенные ограничения на деятельность христианской церкви (запрет на замену епископов в ряде диоцезов, запрет на паломничество к святому Сернену в Тулузу), что вызвало негодование некоторых епископов, в том числе Сидония Аполлинария в Оверни, который стал одним из вождей церковной оппозиции.

На первый взгляд история возникновения бургундского королевства не отличается сколько-нибудь значительно от истории королевства вестготов. Эта народность пришла с севера вместе с волной нахлынувших в 406 году на Галлию варваров и переправилась через Рейн в верхнем его течении. Свод законов 443 года дал им возможность осесть в нынешней Савойе, а если быть более точным, в Женевском кантоне, откуда они продолжали продвигаться далее. В 457—485 годах они дошли до Диуа на юге и расселились до Дижона и Лангра на севере. При этом к ним попал Лион, стоящий на перекрестке важнейших водных и наземных путей. В отличие от того, что произошло в Аквитании, эти территориальные приобретения не изменили характер отношений, которые бургундские короли поддерживали с Римом. Они продолжали считать себя союзниками Рима и, как мы уже видели, были не прочь при случае получить от римской администрации очередной высокий титул, содействовали расширению влияния римских законов, а веротерпимы были настолько, что часть королевской семьи приняла католичество намного ранее самого Хлодвига, как, например, Клотильда — бургундская принцесса. Само собой это не приносило бургундам автоматически признательности со стороны галло-римлян, и известны сетования Сидония Аполлинария по поводу соседства с варварами в его лионских поместьях: "эти волосатые орды... поющих песни обожравшихся бургундов, мажущих шевелюру прогорклым маслом..., и противные запахи чеснока и лука, которые источают спозаранку приготовляемые ими блюда". Но не все римляне проявляли такое высокомерие по отношению к вестготам, и досточтимый епископ Вьеннский Авит находился в прекрасных отношениях с королем Гундобадом (4SO—516), что, впрочем, не помешало ему впоследствии направить только что принявшему крещение Хлодвигу столь льстивые поздравления, что их можно было посчитать обещанием присоединиться к нему: арианство являлось-таки труднопреодолимым препятствием. Другая особенность состояла в приверженности бургундских королей концепции наследственного перехода королевской власти, сходной с той, которая должна была вскоре восторжествовать у франков, она же, порождая междоусобную борьбу, послужит для Хлодвига оправданием его военных походов вдоль долин Роны и Соны. Гундобад будет спасен благодаря лояльности галло-римлян, которых слабость императорской власти постепенно превратит в его подданных. Но ненадолго, учитывая растущую мощь франков.

ФРАНКИ

Письменные и иные источники V века называют варварами всех, кто принадлежал к народностям, образовавшим обширный племенной союз и большей частью происходившим с правого берега нижнего и среднего Рейна, Это были хамавы, сикамбры, бруктеры, ампсиварии, шаттуарии, объединившиеся первоначально в целях защиты от внешних врагов и получившие общее наименование варваров. Изначально значение этого слова трактуется специалистами по-разному: “смелые”, “свободные”; со временем этот термин вобрал в себя и объединил оба эти понятия. Несомненно, некоторые из этих народностей совершали сокрушительные набеги на владения Римской империи во второй половине III века, но было среди них немало и таких, которые постепенно расселились в течение следующего века в самых северных областях Галлии, поначалу рассеиваясь в этих местах мелкими группами, чему способствовал прогрессировавший развал римских военных структур, а затем — крупными организованными массами на основе заключенного с Римом соглашения. Надо сказать, что имперские власти высоко ценили военные качества варваров, подкрепленные великолепным вооружением (длинные копья, метательные топоры, франкские ангоны и дротики); многие из них стали служить Риму в составе вспомогательных военных формирований. В конце IV века кое-кто из варваров — например, Рикомер, Бото, Меробод, Арбогаст — сыграли решающую роль в деятельности высших эшелонов римской государственности.

В V веке среди варваров четко определяются две группы, разделенные, словно стеной, Шарбоньерскими лесами, протянувшимися от Северного Брабанта к Верхнему Камбрезису. Это группа северных племен, составлявшая несомненное большинство в южной части нынешней территории Нидерландов, в северной половине Бельгии и в северной Франции, где с этих пор и для большей части перечисленных областей навсегда их язык стал господствующим, и группа восточных племен, которая на долгое время обосновалась на берегах Рейна против Кёльна и предпринимала разрушительные набеги по течению Мозеля в направлении Трира и его несметных богатств. В результате восточные племена осели на левобережных плато — в некоторых случаях на основе заключенного с Римом соглашения, а в других - путем вооруженного захвата. К середине века эти “рейнские” франки объединились в рамках единого королевства с центром в Кёльне, с резиденцией в преторском дворце имперских легатов. В отличие от них, северные франки, которые с IV века получили название “салических” (возможно, потому, что среди них господствовала семейная группа выходцев из Салланда - местности между Вехтом и Исселем к юго-западу от Зюйдерзее), в V веке были раздроблены по многочисленным мелким княжествам, структуры которых выполняли главным образом военные функции. Эти малые королевства были связаны между собой рядом матримониальных союзов, распространявших лишь на несколько родов право ношения длинной шевелюры и возможность передачи от отца к сыну атрибутов власти вождя. У них, как и у рейнских франков, один из сыновей короля, имя которого, как и полагается тотему, подбиралось при рождении из числа принятых в данном роду и звучащих как обещание предстоящих побед мужественному воину, наследует своему отцу в день, когда дружинники поднимают его на щите и провозглашают королем. Видимо, в результате такой процедуры Хлодвиг стал в 481 году наследником Хильдерика во главе турнейских франков.

Очевидно, что к этому времени та ветвь рода, к которой принадлежал Хлодвиг (а в середине века это наиболее известные ее члены - Клодион, владевший Камбрезисом и южным Артуа, и Меровей, давший свое имя династии и, может быть, гораздо более реальная фигура, чем это представлялось ранее, пользовалась ощутимым влиянием на все салические княжества-королевства. Хильдерик — сын одного из этих двух членов рода, сейчас спорят, которого из них, стал союзным Риму королем, возглавил своих воинов и обеспечил их верность благодаря военной добыче, взятой в походах, которые привели его к берегам Луары, где он в 460—470 годах успешно сражался с вестготами и саксонцами. Достоверно подтверждены его связи с ннжнерейнскими тюрингами, из рода которых его жена — Базина, ставшая матерью Хлодвига. Предметы меблировки, найденные в его захоронении, заставляют предположить, что область его влияния распространилась далеко за пределы собственно Галлии. Все он оставил своему сыну вместе с приверженностью к системе ценностей, основывавшейся на традиционном германском политеизме и родовой солидарности. Так как мы знаем, к чему привела эта солидарность через два или три поколения, можно с уверенностью сказать, что Хлодвиг сделал политеизм, которым он отличался от вестготов и бургундов-ариан, решающим козырем в борьбе за власть в Галлии.

После смерти императора Майориана в 461 году Галлия была предоставлена самой себе. Власть последних императоров Западной Римской империи сошла на нет, и, как уже были отмечено выше, влияние Восточной империи стало чисто поминальным. В Южной Галлии, где возделываемые земли занимали обширные пространства, а воздействие Рима сказывалось более всего, где имелась густая дорожная сеть, а городов было больше, чем в других областях, варвары определенно составляли лить меньшинство населения. Зоны наиболее плотного их оседания расположены по линии вдоль Гаронны до Лораге (вестготы) и от Женевы до Лиона, где обосновались бургунды, которым римские власти предоставили казенные земли, а также реквизированные участки частных владений. Упадок императорской власти, непопулярность сената и его правления создавали благоприятные условия для союзных Риму королей в их стремлении к расширению своих полномочий. Теперь они претендовали, иногда со ссылкой на императорское поручение, на всю полноту власти на территории целых провинций. Они стали посылать своих чиновников и вооруженные отряды во все концы подвластных им земель, начали сами взимать налоги, а кое-где — бургунды последовали в этом примеру вестготов — приступили к созданию собственного законодательства. Однако численность их соплеменников была настолько незначительной, что успеха они могли добиться лишь с помощью примкнувших к ним галло-римлян. Сопротивление. оказанное бургундам епископами, было продиктовано не столько политическими соображениями (многие из них считали - как и преподобный отец Сальвиан - что Рим заслужил кару Божию и что варвары — наказание, ниспосланное Господом), сколько причинами религиозною характера: и Эрих, и Гундевех, и Гундобад были арианами.

На территориях, простиравшихся от устья Соммы до верховьев Рейна, варвары в этот период уже составляли большинство в двух бывших германских провинциях, где интересы безопасности империи определили наличие густой дорожной сети и многочисленных городов на высоких лесных плоскогорьях. Пожалуй, только в областях, прилегающих к Триру, в бельгийском анклаве, им было оказано продолжительное, длившееся несколько веков сопротивление со стороны латино-язычного населения, сдерживавшего постоянно возобновлявшиеся набеги рейнских франков даже после окончательного захвата ими города около 480 года. Напротив, в самых северных областях Галлии латинизация никогда не была очень глубокой, если не брать прибрежные полосы, где портовая инфраструктура и ее центральная часть, тяготевшая к Булони — морским дорогам Бретани - была в IV веке подкреплена линией оборонительных сооружений. Весь этот регион, где преобладали непроходимые дикие пространства, попал в руки салических франков, принявшихся строить свои деревянные селения вокруг бывших вилл, оставленных владельцами, а их вожди стали присваивать казенные земли, делая первые шаги к захвату полноты власти.

Между Соммой, Миасом, Луарой и далекой Арморикой варваров было немного, если не считать тех, кто находился в составе боевых армий, в которых варвары составляли большинство. Одной из этих армий командовали Эгидий и Сиагрий - военачальники из ополчения. После смерти императора Майориана оба они не признавали императорскую власть. Но могли ли они считаться более законными властителями, чем короли, заключившие с Римом надлежаще оформленные союзные договоры? Экспансионистские устремления последних должны были с неизбежностью столкнуться с сопротивлением первых, обеспечивших себе надежные позиции. Когда Хлодвиг, знавший по опыту своего отца о нетронутых богатствах городов и сел Парижского бассейна и о шаткости властей, оставшихся наследниками Римской империи, двинул своих воинов по дорогам, ведущим на юг, он встретил Сиагрия на своем пути. Исход встречи решило оружие, и духовный авторитет епископов довершил остальное.

НАСЛЕДНИКИ ХЛОДВИГА И ОБЪЕДИНЕНИЕ ЗЕМЕЛЬ ГАЛЛИИ 511-561 ГОДЫ
НАСЛЕДСТВО

"После кончины Хлодвига, — пишет Григорий Турский, — Тьерри, Клодомир, Хильдебер и Клотар — ею сыновья приняли в наследство королевство и разделили между собой на равноценные части". Может показаться парадоксальным тот факт, что, говоря об объединении галльских земель, мы называем в этой связи сыновей Хлодвига. разделивших в 511 году его наследие. Однако следует точно представлять себе истинную сущность королевства, унаследованного от Хлодвига его детьми. То, что рассказывает Григорий Турский о ликвидации франкских вождей, представляется чрезвычайно поучительным: всякий раз, как Хлодвиг разделывался с очередным соперником — будь то Сигебер, Харарих, Рагнахар, Рихар или Рагномер, он забирал себе “их королевства и богатства”, то есть сразу же возникает некоторая неопределенность - идет ли речь о движимом имуществе короля или о распространении власти Хлодвига на королевство, сущность которого точно нам не известна: это может быть власть над некоторой территорией или над определенной совокупностью людей. Только в одном случае - когда речь идет о Харарихе и его сыне - уточнено, что Хлодвиг завладел их королевством, богатствами и народом.

Надо сказать, что такая неопределенность совершенно естественна для варварской системы правления, которая остается преимущественно в начале VI века военной властью, основывающейся на командовании вооруженными силами. Чтобы завоевать и, главное, сохранить за собой новые земли, властитель должен опираться на испытанную верность военной свиты везде сопровождающей и защищающей его, а также всех своих воинов (от 3 до 5 тысяч во времена крещения Хлодвига), набранных в основном, но отнюдь не исключительно, из числа членов его племени. Магическая сила, заключенная в имени вождя и нуждающаяся в подкреплении на полях сражений, сама по себе не может обеспечить ему полную победу, король должен еще кормить, вооружать своих людей и платить им. Только полная казна способна дать ему такую возможность и только захват средств, содержащихся в казне соперников, может сделать его способным приобрести верность новых воинов, а это необходимо, если территориальные притязания распространяются на всю Галлию.

Экспансия франкских племен и отсутствие какой-либо власти, кроме императора Анастасия, придавшего власти Хлодвига подобие законности в 508 году, открыли перед Хлодвигом возможность овладеть огромными пространствами земель, имперской казной, ширящимися за счет заброшенных в течение нескольких веков сельскохозяйственными угодьями. Таким образом, образовывается огромный земельный фонд, который еще долгое время будет питать и обеспечивать военные нужды.

Хлодвиг смог “посадить” на захваченные земли своих воинов и таким образом обеспечить себе возможность контроля над приобретенными территориями. Он размещал их в наиболее стратегически важных точках, таких, например, как центр Парижского бассейна, некоторые переходы через Луару, шарантские плоскогорья, восточная часть района Тулузы, где сохранялась угроза возврата — через Лорагэ — вестготов, все еще державших в своих руках Септиманию. Таким образом, уже со времен Хлодвига королевская власть несомненно предполагает владение территорией и всеми, кто населял ее, независимо от их галло-римскoro или иного происхождения, и право короля диктовать законы и взимать налоги.

Наследники Хлодвига оказались после его смерти в ситуации, с которой до них столкнулись одни лишь бургунды; если ранее, во времена союзных Риму “федерированных” вождей, не владевших территорией, они спокойно поделили бы наследственное движимое имущество, накопленное в казне, то теперь им приходилось делить по справедливости еще и доходы, получаемые с земли и от взимания налогов с коренного населения.

РАЗДЕЛ. 511 год

Хотя раздел и был задуман, видимо, после долгих переговоров и, возможно, вооруженных столкновений, из которых более молодые вышли без серьезного ущерба, произведя справедливый равноценный дележ, не ущемляющий интересов кого-либо из наследников, — при определении границ владений каждого были в значительной мере сохранены основы административного деления, унаследованного от чиновничества бывшей империи. Сказалась и исконная двойственность исторических корней франкского населения. Так, Тьерри — старший сын Хлодвига от его первой жены, родом, как уже упоминалось выше, из долины Рейна, получил земли северо-востока (обе римские провинции Германии, Первую Бельгию, прилегающую к Рейну юго-восточную часть Второй Бельгии), а также весь бассейн среднего течения Рейна — территории, составлявшие ранее ядро королевства Сигебера. Клотар — младший из сыновей Клотильды (в этот период ему было около одиннадцати лет) получил северные территории — районы первоначальной экспансии салических франков: от прирейнской низменности до Суассона, включая Турне. Его старшие братья Клодомир и Хильдебер получили соответственно: первый — обширный бассейн Луары, второй — что-то, отдаленно породившее на будущую Нормандию, но с добавлением коридоров, идущих в направлении Парижа и Мена. Только что завоеванная Аквитания, представлявшаяся франкам как богатейшая территория, освоение которой сулило немалые выгоды, была разделена между братьями рапсе менее рационально: старший Тьерри сохранил за собой все, что сам завоевал в Оверни во время кампании 507-508 годов.

Однако была ли тем самым поставлена под вопрос целостность королевства франков? В этом отношении раздел 511 года, как и последующие разделы, был недавно реабилитирован. При этом исходили из констатации того факта, что если, с одной стороны, королей стало несколько, то королевство по-прежнему было одно, хоть и разделенное на несколько частей, которым немецкие историки дали название “Долевое королевство”. Не забыто было и то, что четверо братьев избрали своими столицами: Тьерри — Реймс, а не Кельн; Клотар — Суассон, а не Турне; Клодомир — Орлеан, а не великолепный Тур, где нашла себе приют Клотильда: и, наконец, Хильдебер обосновался в Париже, то есть это были четыре народа, расположенные неподалеку один от другого, в самом центре Парижского бассейна, в непосредственной близости от того места, где покоились останки основателя королевства и где можно было часто встречаться для выработки общей политической линии. В прошлом уже случалось, как отмечал в средние века греческий летописец Агафий, что “королевство оказывалось разделенным между тремя и даже более королями. Но это не служило достаточной причиной для возникновения гражданских войн. Случалось, конечно, что короли угрожали друг другу и выдвигали свои армии на боевые позиции. Но, оказавшись друг против друга, франки всегда предпочитали мирно договориться и своих королей склоняли к тому же. Нет у них таких законов и обычаев, которые обрекали бы на бедствия государство из-за ссоры королей”.

Не было ссоры королей и тогда, когда настало время наследовать Клодомиру — орлеанскому властителю, рано погибшему в одном из походов против бургундов в 524 году, а был кровавый сговор Хильдебера и Клотара, замысливших н осуществивших убийство своих племянников и разделивших между собой их наследство. Кажущееся единство уже не могло скрыть признаков грядущих раздоров. Надо отметить, что Тьерри Реймский поначалу решил остаться в стороне от устроенной братьями резни, но немного позже потребовал свою долю и получил Санс и Оксер, образовавшие своего рода коридор между его аквитанскими владениями и рейнским королевством. Он оказался намного более прозорливым и разумным, чем его братья, и неудивительно, что после его кончины в 534 году аристократы королевства дружно поддержали его сына Теодебера против его братьев, которые собирались проделать с ним то же, что и с сыновьями Клодомира в 524 году. Тьерри, неизменно стремившийся к сохранению целостности рейнского королевства, сумел завоевать уважение всей аристократической верхушки северо-востока Галлии. Несомненно, именно ему и его сыну Теодеберу удалой, лучше других воспринять и развить политическое наследие Хлодвига.

ЗАВОЕВАНИЕ БУРГУНДИИ И ПРИСОЕДИНЕНИЕ ПРОВАНСА. ВЫХОД К СРЕДИЗЕМНОМУ МОРЮ

Читатель помнит, что в 505 году женитьба Тьерри на бургундской принцессе положила конец стремлению Хлодвига двинуться в юго-восточном направлении. Смерть Гундобада, последовавшая в 516 году, и приход к власти его сына Сигизмунда - тестя Тьерри перешедшего в католичество и основавшего в 515 году монастырь Святого Мориса Агонского в Вале и к тому же возведенного восточным императором в ранг “командующего силами галльского ополчения” казалось, лишили франков возможности найти предлог для оправдания вооруженного вторжения сюда. Но начатые Сигизмундом преследования ариан лишили его поддержки части аристократии, а то обстоятельство, что он отправил на казнь Сигириха — своего сына от одной из дочерей Теодориха — окончательно поссорило его с королем остготов. Клодомир, Хильдебер и Клотар решили воспользоваться благоприятным случаем и в 523 году двинули свои войска в Бургундию. Сигизмунд потерпел поражение и был казнен. Но тут бургундская аристократия тесно сомкнулась вокруг Годомара — брата Сигизмунда, известного своей терпимостью по отношению к арианам. Против франков поднялось все Бургундское королевство, и в конце концов им пришлось все начать заново. На этот раз — вместе с Тьерри, которому уже не приходилось поднимать оружие против своего тестя. В 524 году франки начали новый поход и дошли до долины Изера, Но, слишком далеко зайдя на вражескую территорию, они потерпели сокрушительное поражение в битве при Везеронсе, где Клодомир был убит. Только через десять лет, после многих сражений Хильдебер, Клотар и Теодобер, которого отец, занятый подавлением одного из восстаний в Оверни, отправил в поход вместо себя, смогли обратить в бегство Годомара и его войско и разделить между собой брошенное им королевство. Ему была уготовлена судьба Аквитании: франки намеревались использовать его территорию для колонизации.

Между тем, скончался (526) великий Теодорих, и Прованс, остававшийся во владении остготов и отделявший бургундские земли от моря, в этот момент показался франкам беззащитным. На этот раз не пришлось браться за оружие: вышло так, что Прованс был подарен. Дело в том, что в эти годы, вынашивая планы захвата Италии, Юстин, а затем и Юстиниан — операторы Восточной Римской империи стремились к заключению прочного союза с франками. Опасаясь перспективы борьбы на два фронта, бесславные наследники Теодориха - Теодад, и позднее Витигес в 537 году уступили Прованс Хилъдеберу и Теодеберу, уже пытавшимся ранее захватить Арль. Франкские короли добились утверждения этой территориальной уступки императором Юстинианом и отправились в Прованс, чтобы вступить во владение новоприобретенными землями. Они побывали во всех городах побережья, задержавшись в Марселе, а Теодебер даже организовал в Арле состязание в беге по примеру древних греков.

Теодебер — единственный наследник Тьерри — лучше других понял символическое значение приобретения юго-восточных провинций, еще хранивших престиж Римской империи и римского присутствия. И вот он король восточных франков, наследник зарейнских устремлений своего отца, превративший тюрингов и алеманнов в своих данников после новых побед, добавленных к списку побед над ними его отца и деда, окружает себя высококультурными и компетентными галло-римскими советниками, помогавшими ему в правлении. Это были Астериол, Секундин, а также патриций Парфений. Теодебер регулярно направляет в Византию посольства и письма, в которых перечисляет многие подвластные ему народы, не забывая упомянуть о заботе и защите, которой он окружает христианские церкви. Он — первый король-варвар, осмелившийся сделать такое — берется чеканить свою “золотую монету из золота, добываемого в Галлии, с изображением не римского, как того требует обычай, императора, а со своим собственным изображением”, — как писал крайне возмущенный этим фактом византийский историк Прокоп. Подобно Хлодвигу и более своего кузена Хильперика Теодебер хотел быть самым “римским” из франкских властителей. Можно понять епископа Мария Авентского, когда, упоминая о Теодебере в 580 году, он употребляет в своих текстах выражение: “Теодебер — великий король франков”.

Итак, в 537 году в руках франков оказалась почти вся Галлия. Хильдебер и Теодебер, наиболее предприимчивые завоеватели, обеспечили себе куда более обширные владения, чем Клотар. Отныне только области, прилегающие к устью Рейна и занимаемые язычниками-фризами, Септимания, все еще находившаяся в руках вестготов. Западные Пиренеи - бастион непокорных басков, и далекая Арморика, независимость которой крепла благодаря непрерывному притоку (до середины VI века) новых поселенцев из-за Ла-Манша, оставались неподвластными франкам.

ВЛАДЫЧЕСТВО ФРАНКОВ НАД ГАЛЛИЕЙ в середине VI века

Теперь хорошо известно, что в результате новых побед и упадка императорской власти, ставшей номинальной, сущность власти франкских королей претерпела изменения в период с конца V до середины VI века. Будучи вначале лишь властью над одним народом или народностью, объединяющей людей для войны, она стала властью над определенной территорией, и в силу этого — постоянной властью над неcкoлькими народами. От той власти, которой она была и военное время, она унаследовала характep абсолютный, распространяемый и на мирное время: она стала неограниченной, не сдерживаемой какими-либо законными рамками или решениями общих сходов всех граждан. Воспрепятствовать осуществлению этой власти, свергнуть ее можно было только силой. Поэтому для франкских королей было чрезвычайно важно, чтобы перевес силы всегда был на их стороне. Отсюда стремление окружить себя все более и более внушительной дружиной — военной свитой, члены которой были связаны клятвой личной верности властителю. Отсюда же постоянные попытки распространить воинскую повинность на всех подданных, включая и галло-римлян. К тому же королю нужны были верные люди на всех завоеванных территориях. И он находил их среди представителей местной знати — франкской, как в давние времена, но также и, все чаще и чаще, римской, дававших ему обет верности и становившихся после этого его вассалами. Вассалов полагалось вознаграждать и прежде всего — земельными наделами. Читатель уже знает, что внутренней пружиной, толкавшей франков к постоянной экспансии была нужда королей в приобретении все новых богатств ради того, чтобы платить своим приближенным. Эта же необходимость толкнула франков в период между 539 и 553 годами к участию в военных вторжениях в Италию: вначале - в качестве наемников, выполняющих юстинианские планы возвращения себе власти над Италией, а затем — искателей военной добычи, действующих на свой страх и риск.

Лэды — вассалы; само слово, как и соответствующее понятие, имеет германское происхождение. То же происхождение и у целого ряда слов, обозначающих дворцовые должности: сенешаль - старший слуга, обычно ведавший снабжением, маршал — конюх, и другие. Но среди этих терминов есть также и коннетабль, то есть конюший, и майордом — управитель королевского дома, канцлер - лицо, ведавшее королевской канцелярией. Иначе говоря, дворцовые учреждения и должности были восприняты франками от германцев примерно в той же мере, как и от римлян, а для целей управления франкские короли VI века располагали средствами или, по меньшей мере, теми образцами, какие оставила им империи. Поэтому короли, например, Теодебер, пытались по-прежнему взимать во всех своих владениях старый поземельный налог. Однако каждый раз такие попытки приводили к восстаниям вроде того, который в Трире стоил жизни патрицию Парфению, поскольку население, как можно догадаться, с. большой охотой предало забвению эти непопулярные поборы. Поэтому франкские короли продолжали требовать для себя монопольное право чеканки монеты к немалой выгоде для своей казны даже тогда, когда эта монета опивалась лишь копией византийского образца: Теодебер изменил только изображение на монетах, сохранив нее прочие атрибуты восточно-римской чеканки. И в особенности они стремились (и на долгое время преуспели в этом) сохранить для нужд местного управления старые рамки деления на племенные административные единицы - сите античного периода. На юге они оставались в неизменном виде, а на севере были подразделены на земли, поскольку иначе они оказывались слишком обширными для эффективного контроля и управления. По примеру вестготов и бургундов короли стали все более и более регулярно направлять туда графов, присовокупив к их воинским полномочиям еще функции судебные и фискальные.

На многое проливает свет рассмотрение вопроса о выборе назначаемых графов: из 43 известных в VI веке имен графов местностей к югу от Луары 27 — галло-римские: а из 12 к северу от нее — 9 варварских. Конечно, в последнем случае можно предположить, что речь шла о галло-римлянах, получивших в силу новых ономастических (Ономастика — раздел языкознания, изучающий собственные имена) веяний варварские имена, но, так или иначе, можно констатировать, что франкские короли делали ставку на тесное сотрудничество с местной знатью и что местная элита охотно шла им в этом навстречу. Процесс слияния местной верхушки с королевской властью, несомненно, поощряемый епископатом, занял всего несколько десятилетий. Впрочем, разве короли не стремились представить себя в качестве уполномоченных императора или даже продолжателей и наследников? Да и что бы они могли сделать без поддержки со стороны своих галло-римских подданных, ставших надежной опорой их власти, если учесть, что согласно археологическим данным нигде, кроме территории к северу от Соммы и между Соммой и Сеной, не было сколько-нибудь постоянного присутствия франкских оккупационных войск. Всего лишь несколько некрополей из общего числа кладбищ этой эпохи могут считаться местами захоронения членов отрядов франкских солдат и их коллег - инородцев. Среди их некрополей — Вик в Ивелине, Герпес и Бирон в Сентонже, Брев и Отрош на юго-западных плоскогорьях Парижского бассейна, Базель — Бернеринг в излучине Рейна на границе между Германией и Бургундией. Одинкур и Дампьер в долине Ду, Женли, Шарне и Шоссен в долине Соны. В целом же вся страна, особенно территории, отвоеванные у вестготов и бургундов, еще сохраняла глубокий отпечаток римского владычества.

КЛОТАР - КОРОЛЬ ВСЕХ ФРАНКОВ. 558-561 годы

Это было особенно характерно для Оверни, ставшей незадолго до того в горой родиной Сидония Аполлинария и позднее (538 или 539) родиной Григория Турского, признанным центром сопротивления арианскому или любому другому варварскому влиянию извне. Умение Теодебера ладить со своей аристократией (именно в среде местной знати он отыскал патриция Парфения — внука императора Авита и нашел себе жену - Деотерию, давшую ему наследника Теодебальда — Тибо) не передалось его потомству. Теодебер погиб на охоте: в 548 году его убил разъяренный бизон. Но наследство его, и власть, и имущество перешло в руки Теодебальда в полной целости, как в свое время оно было получено Теодебером от его отца. А когда в 555 году Теодебальд скончался, не оставив наследников, его двоюродный дед Клотар, которому до этого не очень везло с наследованием, на этот раз не упустил эту возможность, забрав себе в придачу и его жену Вульдетраду.

Первый же шаг Клотара мог показаться весьма уместным: он направил в Овернь своего сына Храмна, дав ему королевские полномочия и соответствующий титул. Однако Храмн тут же принялся плести интриги против отца, получив поддержку своего дяди — Хильдебера. Часть овернской и — в более широком плане — аквитанской знати не преминула воспользоваться случаем выступить против власти франкских пришельцев с севера и произвольных разделов. Она поддержала Храмна, создавшего то, что получило название “Первого аквитанского королевства”. Но смерть в 558 году Хильдерика - престарелого парижского короля, не оставившего сыновей, окончательно склонила чашу весов в пользу шестидесятилетнего Клотара, пережившего всех своих братьев - сыновей Хлодвига.

Клотар завладел “и королевством и богатствами” Хильдерика. Чтобы остаться единственным и бесспорным главой Франкского государства, ему оставалось лишь сломить сопротивление своего мятежного сына Храмна, который пытался повести за собой бретонцев против отца. Приумножив свои силы за счет новоприобретенного наследства. Клотар начал преследование сына, завершившееся в Ваннете казнью мятежника и подавлением попытки расколоть королевство (560). Однако последовавшая в следующем же году смерть Клотара от лихорадки, поразившей его после одной из охотничьих вылазок, вновь поставила под вопрос недолговечное единство королевства: “четверо его сыновей (это были Харибер, Гонтран, Сигебер и Хильперик) со всей торжественностью перенесли тело отца в Суассон и похоронили в базилике Сен-Медар”, основанной им за несколько лет до смерти. Итак, четверо сыновей, и, стало быть, четыре королевства образованы в соответствии с четко выраженной волей Клотара, как мы сможем убедиться в этом ниже.

НЕЗАВЕРШЕННОЕ ОБЪЕДИНЕНИЕ

Несмотря на то, что к середине VI века франкские короли достигли берегов Средиземного моря и сам император Юстиниан просил их двинуться в Италию; а также, что в 541 году они по собственной инициативе взялись преследовать вестготов, загнав их за Пиренеи, а начиная с 560 года заключили ряд выгодных матримониальных союзов с английскими монархами; несмотря на то, что Франкское королевство было уже признано народностями, населявшими среднюю и южную Германию, - тюрингами, алеманнами, баварами, покорение которых было завершено Тьерри, Теодебером и Клотаром, попутно отыскавшими в покоренных землях одну из лучших франкских королев — Радегонду, на которой Клотар женился в 538 году; хотя начиная с 556-557 годов франки смогли превратить в своих данников могучие северосаксонские племена - иначе говоря, хотя Франкское королевство и стало крупнейшей державой запада, признаваемой как римскими властями, так и варварскими вождями, его короли так и не стали полными хозяевами в самой Галлии. Можно не упоминать о том, что постоянно то здесь, то там возникали внутренние границы в результате выхода из повиновения местной знати или сопротивления населения взиманию налогов, но нельзя обойти того факта, что их власть не распространялась на земли великой северной дельты, где сливались воды Рейна, Мааса и Шельды. Фризы — морские кочевники пришли сюда как завоеватели и успешно расширяли свои владения. В руках вестготов осталась Септимания (средиземноморский Лангедок и Руссийон), где, несмотря на приверженность арианству толедских королей (сохранявшуюся вплоть до обращения Реккареда), распространялось ортодоксальное христианство, опорой которого стала столичная церковь Нарбипны — место проведения большою церковного собора 589 года и кафедральные церкви в Эльне, Агди и Магелоне. На другой оконечности Пиренеев франки не смогли сломить сопротивление басков, оборонявшие свой “Васконский бастион”, где преобладал особый диалект преиберийского происхождения. Эта область в течение VI—VII веков постоянно расширялась за счет медленного проникновения басков в соседние регионы и в конце этого периода достигла пределов Новампопулании, то есть территорий, находящихся между течениями Гаронны и Пиренеями, с образованием обширной Васкоиии (нынешней Гаскони), где возродились старые местные диалекты. И наконец, Франкское королевство не смогло, вопреки устремлениям Клотара, позднее Гонтрана, добиться окончательного покорения далекой Арморики, ставшей со временем Бретанью, если пользоваться терминологией Григория Турского. Однако не следует доверять ему в том месте “Истории франков”, где он пишет: “После смерти Хлодвига бретонцы остались под властью франков. У них нет короля и правят ими графы”. Сказывается его личная заинтересованность, поскольку в качестве епископа столичного Тура (с 573 по 594 год) он постоянно добивался, как и его предшественники, власти над бретонскими епископами. “Пусть ни один бретонец, ни один римлянин в Арморнке не будет посвящен в сан епископа без соизволения на то епископа метрополии и согласия других епископов его провинции”, — постановил один из турских церковных соборов в 567 году. На самом деле в VI веке бретонцами, как и франками, правят племенные и родовые властители, которые постепенно превращаются в Броереке (Ваннета), Домноне (Трегор и Леон) и Корнуайе в территориальные княжества.

Несколько поколений должны были смениться, прежде чем все очаги сопротивления франкам резорбировались и стали составной частью Франкского государства. Пипин II и Карл Мартелл присоединили земли прирейнских фpизoв, тот же Карл Мартелл и Пипин Короткий изгнали мусульман из Септимании, которую они к тому времени захватили, даже Карл Великий так и не смог обеспечить сколько-нибудь постоянное повиновение 6pетонских князьков и был вынужден создать для защиты своих границ особое приграничное графство. В 778 году граф Роланд, его возглавлявший, был убит при позвращении из походов в Испанию, вместе с ним был истреблен весь арьергард королевский армии. Устроили ему эту ловушку баскские горцы...

ДОЛГИЙ VI "ВЕК". ТЯЖКИЙ ГРУЗ СТАРЫХ СТРУКТУР.

ЕЩЕ РАЗ О ПРИРОДНЫХ УСЛОВИЯХ

Нa первый взгляд экономический и социальный уклад Галлии, возвращенной к почти полной целостности под властью королей, считавших себя наследниками Римской империи, может казаться сохранившим в неизменном виде все структуры, унаследованные от старых времен, в особенности раннеантичных. Воздействие природной среды на жизнь общин не ослабло, а стало еще более суровым, Болота, особенно в низовьях Роны, продолжали наступать на ранее осушенные низменные равнины. Повсюду ширились лесные массивы. Короли-Меровинги, находившие при этом для себя все новые и новые угодья для уже объявленной королевской монополией охоты на крупную дичь, благосклонно взирали на эти процессы. Растущая зависимость люди от естественной среды обитания, свертывание хозяйственных связей определили в этот период возврат к поистине “деревянной” цивилизации. Из дерева стали делать все — от мебели и до жилых домов, предав забвению стекло и керамику и отказавшись от камня. Придворный поэт нескольких франкских королей в период между 560 и 570 годами Фортунат писал по этому поводу: “Долой с глаз моих стены из паросского мрамора и камня, Я предпочитаю вам деревянные стены, сложенные нашим мастером. Его дощатый дворец возвышается до самых небес”, И не только жилые постройки, но и сельские церкви, особенно в северных и восточных областях Галлии, строились из бревен и досок, а иногда просто из плетеных, жердей, обмазанных глиной,

Тем не менее кое-где, чаще всего в результате частной инициативы или благодаря монахам-отшельникам, шла раскорчевка залежи или повое освоение недавно заброшенных земель: в Бургундии, Альбигойе, Турени. Имеются упоминания о закладке, как правило священнослужителями, новых виноградников на севере и западе Галлии: в Бривадуа, например, где на берегах Везера и Корреза развилось виноградарство в столь значительной степени, что им заинтересовались сборщики налогов короля Хильперика: в долине Луары, где виноградарство впервые распространилось, если верить письменным источникам (то есть Григорию Турскому), на районы вокруг Анже и Турени; в Мене, где монахи монастыря Сен-Кале разбили уже в VI веке виноградники на целинных землях; и даже в Парижском бассейне, где епископы Реми Реймский и Жермен Парижский возделывали их “собственными руками”, как пишет Реми.

Но эти редкие раскорчевки не могли восстановить нарушенного равновесия и компенсировать полную зависимость человека от капризов стихийных сил. Раз за разом на Галлию обрушиваются, особенно в конце VI и начале следующего века, страшные стихийные бедствия: около 580 года “великий голод опустошил почти все земли Галлии, - пишет Григорий Турский, — люди делали хлеб из виноградных косточек, из цветов орешника, а некоторые — из корней папоротника, добавляя немного муки... У многих муки не было вовсе. Они ели разные травы, опухали и умирали”. Само собой разумеется, что транспортные трудности и спекуляция не способствовали улучшению положения.

К концу века нагрянули эпидемии, против которых население оказалось беззащитным. Особенно грозными были эпидемии, прокатившиеся по южным областям Галлии: дизентерия, оспа и главное — бубонная чума, неоднократно возвращавшаяся в эти места между 572 и 549 годами и погубившая множество людей в Марселе, Арле и Нарбонне. С 599 года и вплоть до XIV века она более не появлялась в пределах Западной Европы. Было бы недостаточно сказать, что медицина того времени оставалась бессильной в борьбе с такими бедствиями (король Гонтран в 5S2 году отправил на казнь двух врачей, микстуры которых не смогли вылечить его жену), главное — все надежды на исцеление возлагались на расположение светил (Григорию Турскому принадлежит трактат “О церковных наблюдениях за движением звезд”) и на содействие сверхъестественных сил. Так, если верить Григорию, Реймс был спасен от чумы благодаря шествию, прошедшему со свечами через весь город с пением церковных гимнов, сопровождая плащаницу святою Реми. При этом “не оставили в стороне ни одного жилища, обошли вокруг каждого дома... и это страшное бедствие не посмело обрушиться на город”.

Надо ли думать, что силы стихии всегда и везде господствовали безраздельно? Конечно, нет, поскольку во многих областях Галлии внешние вторжения, просачивание варваров во внутренние районы, изъятие земель и имущества не смогли сломать привычного образа жизни и традиционных форм социальной организации населения. Это относится в особенности к Центральной и Южной Галлии, где крупные землевладения не сменили собственников, за исключением тех владений, которые перешли из рук богатых семейств в руки церковных учреждений, а это мало что меняло.

ЭВОЛЮЦИЯ ЛАТИФУНДИЙ И СЕЛЬСКИХ ПОСЕЛЕНИЙ

Чаще всего нашим знаниям о состоянии крупной собственности аристократии галло-римского происхождения в VI и начале VII веков мы обязаны завещаниям, составленным в пользу церковных учреждений, а иногда литературным описаниям, вроде тех, которые оставил нам Сидоний Аполлинарий. Так, почти сто лет после того, как он посетил “виллу” своего друга Понтия Леонтия в Бург-сюр-Жиронд, упомянутый выше Фортунат навестил поместья, еще принадлежавшие в то время тому же знаменитому семейству в Борделезе, в Бессоне, в Бореше и Преньяке. Его глазам представился хозяйский дом с термами изящной постройки, обнесенный мощными стенами. В поместье имелось множество рабов, обрабатывавших земли, но были и держатели-колоны, работавшие на наделах. И если не считать недавно построенную небольшую молельню этого семейства, которое дало церкви города Бордо нескольких наиболее известных епископов, - ничто, качалось, не изменилось здесь с V века. Неизменным все оставалось и в начале VII века, когда епископ Мана Бертекрамн (или Бертран; его имя — Bert-Ramn — “блестящий ворон” - свидетельствует о том, что старые галло-римские семейства не брезговали чисто варварскими именами) оставил своей церкви по завещанию ряд доменов в районе Бордо, которые он сам унаследовал от матери: “виллы” и земли в Плассаке, во Флуараке со всеми рабами, виноградниками, рощами и мастерскими-смолокурнями. Но было здесь и кое-что новое: в завещании прямо сказано, что семейству пришлось выдержать тяжелую борьбу прошв попыток присвоить эти домены, общая площадь которых составляла почти тысячу гектаров.

Если у нас возникнут сомнения в точности таких источников — ведь даже авторы завещательных текстов иногда склонны к преувеличениям и приукрашиванию действительности — в нашем распоряжении есть данные археологии, подтверждающие письменные источники. Так, раскопки “виллы” Бертекрамна в Плассаке подтвердили, что в ней постоянно жили в период с I по VII век, и в IV веке ее неоднократно перестраивали. IV век оставил здесь в наследство временам Меровингов роскошную мозаику на стенах терм и во внутреннем перистиле. Раскопки в Марубе близ Шатодён также подтвердили, что “вилла была постоянно населена обитателями вплоть до VII века и систематически обстраивалась и украшалась мозаикой и капителями в аквитанском стиле, созданными, видимо одним из проживавших здесь варваров. И раз уж “вилла” строилась во времена варварских княжеств, то построена она была в точном соответствии с римские канонами. Такова, например, построенная во времена бургундов “вилла” в Ларине близ Иер-сюр-Амби. Законченная, видимо, в VI веке, расположенная в защищенном отрогами Южной Юры месте, она сложена исключительно из местных материалов, но тем не менее снабжена всем необходимым для обеспечения комфортных условий для ее обитателей, обладавших драгоценными украшениями, а также шпорами.., присутствовали здесь и письменные принадлежности. Короче, там было все для спасения души и сохранения тела, поскольку поместье было обнесено укреплениями и располагало собственной молельней.

Передача церкви имущества, принадлежавшего романской материальной культуре, касалась не только “вилл” Южной Галлии. Когда епископ Домнул в Мане в 572 году пожелал одарить только что основанную им базилику Святого Венсана, он передал ей домены, прилегавшие к кафедральному собору: “виллу” в Трессоне с ее полями, пастбищами, лесами, возами, лошадьми, рабами (четыре или пять тысяч гектаров); “виллу” во Френэ со всеми рабами, отпущенниками и колонами, а также молельню “при лесе”. А когда около 600 года Эрминетруда - богатая вдова, жившая неподалеку от Парижа, завещала свое имущество детям, а также нескольким церковным учреждениям, она подробно перечислила все наследственное имущество, и то, что находилось в поместье в Бобиньи, и - в особенности — то, что относилось к домену в Ланьи. Тут в перечне фигурируют сама “вилла” с молельней, ценное движимое имущество (серебряная утварь, одежда, инструменты), а главное — она распоряжалась целой армией рабов и колонов, обрабатывавших поля, виноградники, пастбища, сады и рощи и обеспечивавших уход за многочисленным и разнообразным скотом. Было в завещании и нечто новое, свидетельствующее о росте влияния церкви и некоторых прелатов. Вдова завещала дать вольную “сорока пяти рабам - мужчинам и женщинам со всем их имуществом, с их наделами, лачугами, садиками, огородами и небольшими виноградниками; словом, со всем тем, чем они пользовались в домене”. Очевидно, рабовладение по античному образцу в сельском хозяйстве клонилось к упадку. Но это совсем не значит, что положение крестьян сразу и повсюду улучшилось. Колоны оставались привязанными к земле, а свободные земледельцы, обремененные долгами, накопленными в неурожайные годы, зачастую оказывались вынужденными отрабатывать в пользу своих кредиторов половину рабочего дня. Такая форма поземельных отношений была настолько широко распространена, что в конце VI века для нее нашлось место в “Анжуйском формуляре”, то есть сборнике образцов различных юридических документов.

Это было время, когда множество бед обрушилось на сельских жителей Галлии.

Как следует из текста завещания Эрминетруды, поблизости от ее “виллы” в Ланьи возникло крестьянское поселение с лачугами, обнесенными изгородями. С конца III века в сельских поселениях Галлии распространилась занесенная, видимо, из Германии и утвердившаяся под влиянием бедствий эпохи примитивная форма сельских строений: прямоугольный деревянный короб, бревенчатый или глинобитный, или же наполовину врытая в землю хижина. Строения этого последнего типа стали постоянными жилищами в VI веке в верных деревнях, таких как Бребьер, Провиль, Дуэ. Чаще всего такие строения теснились вокруг ранее возникших сельских поселений, в которых с конца III и VII века дерево заменило в качестве строительного материала камень, а также вокруг “вилл”. В последнем случае варвары строили свои жилища рядом с “виллами” на основании “законов о гостеприимстве”. которые входили составной частью в заключенные с римскими властями союзные соглашения. А в более общем случае положение колонов и нужда в защите вынуждали мелких землевладельцев селиться поблизости от стен, которыми все чаще и чаще обносились большие поместья. Так “виллы” превращались кое-где в центр или, по меньшей мере, в опорный пункт сельского поселения. Использование в документах этого периода латинских слов vicus (деревня) и villa (вилла) в качестве синонимов свидетельствует о том, что поселения свободных землевладельцев попадали целиком, в силу распространения системы колоната и общинной солидарности, в полную зависимость земельных магнатов. Начинался процесс, который завершится прекращением “виллы” в поместье или замок феодального сеньора, а поселения свободных и полусвободных землевладельцев — в зависящую от феодала деревню.

Положение не менял тот факт, что кое-где оставались сельские общины, совершенно свободные or какой-либо зависимости, как, например, в Мене, где их насчитывалось не менее девяноста, в Турени, Нижней Оверни, Лимузене и Пуату. Но все заставляет думать, что такое состояние сохранялось недолго. Угрозы извне и продолжавшееся на переломе VI и VII веков обнищание селян в конце концов отдавали эти общины в руки крупных землевладельцев,

ВСЕМОГУЩИЕ АРИСТОКРАТЫ

Старая галло-римская аристократия н VI веке еще сохраняла все свое могущество: отпрыски крупнейших семейств, таких как Авиты, Сиагрии, Аполлинарии, Леонтии, продолжали сохранять память о своих предках, стремясь увековечить - как мы уже имели случай убедится — привычный для них образ жизни. Даже в начале VIII века некоторые из них будут кичиться своей принадлежностью к сенатскому сословию. К тому времени пустота этих титулов уже стала очевидной, но в VI веке большинство графов и почти все епископы назначались из числа куриальной аристократии. Некоторые семейства присвоили себе право занимать должность епископов, в руках которых, как уже отмечено выше, сосредоточилась значительная духовная и светская власть. Во многих епископатах положение было таким, каким описал его Григорий Турский, рассказывая историю своего епископства: “Пятый епископ Евстохий был человеком богобоязненным и полным святости. Происходил он из семьи сенаторов… Шестым епископом стал Перпетуй, также происходивший из сенаторской семьи, близкий родственник своего предшественника. Он был чрезвычайно богат и имел земли во многих областях Галлии... Седьмой епископ — Волузиан, тоже из семейства сенаторов, святой человек, очень богатый, близкий родственник епископа Перпетуя”. В Бордо семейство Леонтиев, бывшее, видимо, ветвью древнего рода римлян, сенаторов Павлиниев, монополизировали епископскую должность в период между 511 и 570 годами, Когда Реми был реймсским епископом, его брат, а затем и племянник возглавляли, сначала первый, а потом и второй, суассонское епископство, а другой родственник — муж племянницы — стал епископом Лаона, возникшего при разделе разросшегося реймского округа. В Нанте семейство Ноннихиев, родоначальником которого был один из командиров преторианской гвардии императора Магненса (350), владело нантским епископством с 460 (приблизительно) года вплоть до конца VI века. Один из наиболее видных членов этого семейства Феликс (549-582) фигурирует в хронологии этого епископства между своим отцом Эвмерием и двоюродным братом Ноннихием. Он был знаменит своим огромным состоянием - землями в Аквитании и в нижнем течении Луары и постоянным стремлением приумножить его, чем неоднократно вызывал неудовольствие Григория Турского. Своей известностью Феликс был обязан также многим возведенным при нем сооружениям, Активно строил он не только для своего кафедрального собора, но и в собственных поместьях.

Такое присвоение епископских кафедр крупными аристократическими семействами имело для них, помимо негативных, определенные положительные последствия: поток даров постоянно обогащал церковную казну. К тому же что скрепляло не просто социальный, но и экономический союз и солидарность светской аристократии с аристократией церковной, которую франкские короли стремились превратить в свое главное орудие влияния на массы.

Дело в том, что франкских воинов было слишком мало (в особенности к югу от Сены), они были распределены по всей территории Галлии и поэтому не могли взять на себя эту роль. Среди воинов также имелась своя элитa: военачальники и их ближайшее окружение, то есть вооруженная свита, сопровождавшая их как в военное время, так и в повседневной жизни (немецкие историки обозначают ее термином Gefolgschaft). В некрополях их захоронения легко отличить по наличию в них лучшего оружия и в особенности оборонительного (щиты, киски), а также предметов экипировки всадников (шпоры, удила и позднее — стремена). Из среды военной элиты короли выбирали себе вассалов, приносивших им присягу верности, сопровождавших их на поле боя и дававших им мужей и жен для наследников “второй руки”. Они же замещали придворные должности и назначались в графства. Совершенно естественно, что при этом им приходилось все чаще общаться с представителями галло-римской верхушки, решившими сотрудничать с франкскими властителями, служа им на дворцовых или епископских должностях. А число таких галло-римлян постоянно росло. Таким образом, в VI веке появляются признаки, запоздалые и пока еще робкие, будущего слияния галло-римской и франкской знати. Для франков это облегчалось тем. что они тоже стали христианами, что они — в силу старых “законов о гостеприимстве” или королевских земельных пожалований — стали обладателями крупных доманиальных владений, и что они оставались поклонниками и приверженцами галло-римского образа жизни. А галло-римляне, если еще и испытывали, подобно Сидонию Аполлинарию, известные неудобства от соседства с варварами, все решительнее отказывались от некоторых внешних знаков своей принадлежности к римской цивилизации: на смену римскому плащу-тоге пришло одеяние варваров, тесно облегающее тело, вышли из употребления трехчленные римские имена, которые на протяжении жизни многих поколений служили каждому римлянину как бы перечнем его достойных предков. Их заменило одно имя, нередко — как мы видели — германского происхождения. Короче говоря, римляне перенимали варварскую простоту и неприхотливость.

Конечно, смешанные браки в эту эпоху были в эту эпоху редкостью (король Теодебер и здесь — исключение), поскольку нормы брачно-семейного нрава у франков и галло-римлян существенно разнились. Но уже в VII веке такие браки стали заключаться гораздо чаще, вначале в кругах, близких к королевскому двору, а затем и повсеместно.

СУДЬБА ГОРОДОВ АНТИЧНОГО ПЕРИОДА

В VI веке графы предпочитали устраивать себе резиденцию в сите — административных центрах древних племенных территорий или в крупных селениях, недавно ставших центрами новых единиц административного деления (округов — “паги”). Их присутствие позволяло в течение некоторого времени сохранить престиж города как средоточия власти. К тому же в них они имели дело с людьми и институтами, которые с имперских времен были носителями и исполнителями властных функции: с представителями курий, которых графы продолжали привлекать к сбору налогов, Однако их функции все более и более сужались и, как можно видеть на примере Лиона конца VI века, свелись в конечном счете к исполнению нотариальных обязанностей (регистрация публично-правовых и частных юридических актов, например завещаний), что и вошло впоследствии в практику городских магистратов средневековья. В городах графам приходилось сотрудничать и с дефенсорами (защитниками) общин. Дефенсоры выполняли функции надзора за действиями судебных инстанции и еще продолжали в этот период свою деятельность в Бордо, Орлеане. Type, Сане, Ле-Мане, Париже. “Сегодня Пасха, — писал Фортунат, — и дефенсор дает традиционный банкет в честь такого дня. И сам граф примет в нем участие с величайшим удовольствием”. Так получалось, что представители центральной власти и местное чиновничество соседствовали в главном городе племенного округа, постоянно встречаясь друг с другом. При этом тот или иной дефенсор мог иногда стать епископом, как, например, Элевтер в Турне в первой трети VI века, или графом, как Галактарий, которому Фортунат посвятил одну из своих поэм в конце того же века: “Ты был дефенсором и другом города Бордо. Ты слыл человеком, достойно несущим оба этих звания и вот по воле короля ты заслуженно вступил в должность графа”. И нередко такой граф становился, как Григорий Лангрский — предок Григория Турского, епископом своего округа. Все это говорит о том, насколько престижной и соблазнительной становится отныне епископская должность.

Подобное мелькание должностей и лиц на постах в городской администрации, столь же многочисленных как и в лучшие времена империи, окружает ореолом блеска и значительности городскую жизнь того времени. Это обманчивое впечатление может возникнуть по той причине, что монументальное античное наследие городов еще сохранялось в относительном порядке скорее заботами королей и епископов, чем на средства курий. Так во Вьенне в начале VI века еще был человек, поддерживающий в должном порядке сооружения акведука, а в Меце и в Париже, где не сохранились древние амфитеатры, были построены новые арены ближе к городским укреплениям, и там по-прежнему проводились игры. Когда Теодебер взял в 537 году Арль и решил отметить свою победу организацией спортивного зрелища по римскому образцу в большом амфитеатре Арля, он не столкнулся с какими-либо трудностями. Да и Сезер несколькими годами ранее писал о своих земляках, что они с большим удовольствием любуются там “кровавыми представлениями”. Однако это ложное впечатление не могло долго сохраняться: уже к концу века арлъский амфитеатр, как и подобные сооружения в Ниме, Трире, Type, как театр в Оранже, перестали использоваться по назначению и превратились в оборонительные, а то и просто жилые постройки. В целом города приходили в упадок, а многие из них вскоре стали походить — как, например, Тулуза — на “сильно похудевшего человека, носящего свой старый костюм”, по выражению Филиппа Вольфа. Так было даже с теми городами, вокруг которых, в отличие от Тулузы, крепостные стены возводились в III-IV веках, в то время, когда города уже потеряли часть своего населения и площади.

Теперь одна лишь церковь ведет строительство, повсюду, как внутри, гак и вне пространства, огражденного городской линией укреплений, вырастают леса церковных новостроек или реставрируются старые постройки. В Меце насчитывается сорок церквей, построенных в период правления Меровингов. В Париже их двадцать девять, в Реймсе — двадцать две, в Лионе — восемнадцать и двенадцать в Бордо. К тому же в приходах строились свои, приходские церкви, как бы в дополнение к кафедральным соборам и окружающим их церковным зданиям. А в пригородах на кладбищах возводились обширные базилики на могилах святых мучеников и епископов. Некоторые базилики строились для хранения святых мощей, доставленных с большими трудностями из дальних стран. Именно так возникла построенная Хлодвигом церковь Святых Апостолов Петра и Павла (впоследствии — церковь Святой Женевьевы ) в Париже, церковь Святого Медарда в Суассоне, построенная Клотаром, и воздвигнутый епископом Домнулом храм Святого Венсана в Ле-Мане. Насчитывается множество примеров такого рода: это и церковь Святого Ремя в Реймсе, построенная над усыпальницей великого епископа, умершего около 530 года, и храм Святого Венсана, основанный в 542 году Хильдебером для сохранения мощей этого святого, привезенных из Испании, а впоследствии принявший под свой кров и усыпальницу самого Хильдебера и. позднее, парижского епископа Жермена. В честь последнего храм и носит теперь название - Сен-Жермен-де-Пре. Такова же история создания церкви Святой Марии в Пуатье, где покоится прах построившей ее королевы Радегонды — третьей супруги Клотара, прославившейся своей набожностью, Вскоре после ее смерти церковь эта стала называйся Сент-Радегонд. Первоначальные пожертвования на строительство базилик, а затем дары паломников, приток доброхотных даяний, большею частью - завещательных, рассчитанных на обеспечение спасения души даятеля, быстро обогащали такие базилики. Становясь центром пристроенных к ним монастырей, они превращались в крупные и многогранные экономические центры, Так окрестности древних некрополей зачастую обретали, благодаря святым мощам и хранящим их монахам, новую жизненно важную роль перекрестка торговых путей. В дальнейшем вокруг них вырастут будущие торговые и промышленные предместья.

ВОЗДЕЙСТВИЕ СТРОИТЕЛЬНЫХ ТРАДИЦИЙ НА ЦЕРКОВНУЮ АРХИТЕКТУРУ

Чтобы воздвигнуть монументальные здания церквей для вящей славы Господней, епископы и аббаты пользовались услугами архитекторов, каменотесов и каменщиков упоминаемых в письменных источниках. Эти мастеровые люди, разбитые на цеховые категории античных времен, использовали при строительстве церквей старые приемы возведения зданий, традиционные архитектурные каноны. Так, оставалась широко распространенной очень ровная мелкая кладка, присущая всем зданиям этой эпохи, построенным в Париже, вокруг Парижа и в районе Пуатье. Образчиком такой техники может служить возведенная по воле Хильдебера пристройка к маленькой базилике, построенной еще святой Женевьевой на могиле святого Дени. Такая кладка использовалась даже тогда, когда для местных условий более подходила бы, как, например, в Нормандии или в Лангедоке, неровная крупная кладка, которая, впрочем, тоже была известна еще в Древнем Риме. Во всяком случае, повсюду, и особенно в Аквитании, для устройства кровли применялось чередование плоской черепицы с выгнутой — классическая техника античного периода.

В большинстве своем церкви строились с сохранением базиликальной планировки, сложившейся еще в древнехристианский период. Именно так построены большие кафедральные соборы, многие из которых были реставрированы и расширены (собор в Эксе — в начале, в Трире — в середине, и в Type — в конце VI века), а некоторые построены (собор в Нанте, освященный епископом Феликсом в 568 году). Так же строились и большие базилики в предместьях (Сен-Пьер-о-Нонне в Меце, Сен-Жереон в Кёльне, Сен-Мартен в Туре, Сен-Сернен в Тулузе) и некоторые приходские или мемориальные церкви, находившиеся вне главных городов племенных округов (“сите”). Таковы церкви Сент-Рейн в Ализ, Монферан в Лангедоке, или, скажем Селль-сюр-Шер, построенная ранее 558 года по приказанию Хильдебера, желавшего увековечить память о затворнике Евзисии. Первоначальную структуру базилики могли дополнять пристройки самого различного рода. Отметим большие полукруглые апсиды. Иногда по бокам их воздвигались прямоугольные камеры — апсидиоли (например, в кафедральном соборе Женевы, реконструированном в начале VI века, после войны с Гундобадом и Годегизилом, в храме Сен-Мартен в Отене, строительство которого было завершено в конце того же века). Порой число нефов утраивалось за счет пристройки боковых меньшей высоты. Примером может быть все тот же собор Женевы, а также собор в Нанте.

Сооружалось также немало зданий центрированного плана, по восточной моде. Как правило, таковыми были баптистерии, например, в Провансе. Окончание их строительства часто относят к VI, иногда — к VII векам. По большей части такие баптистерии имеют восьмиугольный купол, находящийся над купелью, окружены галереей (в Эксе, Риеце, как когда-то во Фрежюсе). Иногда такие здания (например, в Венаске) приобретали форму квадрата, к каждой стороне которого примыкала полукруглая апсида со сферическим сводом. Но при необходимости центрированный план использовался и в других сооружениях. Назовем церкви-усыпальницы, такие, как Сен-Лоран в Гренобле, старинная подземная усыпальница, превращенная в VI—VII веках в обширную четырехкамерную церковь; приходские церкви, такие, как “Дорада” (от латинского — “золотистая”) в Тулузе, одно из самых древних святилищ Галлии, посвященных Святой Деве, заложенная еще при власти вестготов, но завершенная после франкского завоевания: это прекрасное здание в форме десятиугольника, увенчанное куполом, украшенное мозаикой золотистого тона (отсюда и название). Бесспорно, апогей в сооружении зданий описанного типа (по крайней мере, судя по тому, что сохранилось до нас) был достигнут около 600 года, когда завершилось воздвижение баптистерия Сен-Жан в Пуатье. Истоки этого памятника, несомненно, восходят к IV веку, но в VI веке он претерпел значительные изменения, последние же добавления, придавшие ему окончательную форму, были сделаны в начале VII века, после случившегося пожара. Римская традиция здесь узнаваема, О ней напоминают возвышение в центральной части храма, аналог античной селлы (место, где находилась статуя бога); главная апсида, с наружной своей стороны украшенная фронтоном в форме треугольника; большие внутренние аркады, опирающиеся на колонны с капителями из пиренейского белого мрамора; прекрасно уложенный тесаный камень. Но результаты работ, проведенных в начале VII века, свидетельствуют о медленном упадке этой традиции. Действительно, вместо прежних широких окон — маленькие овальные; в верхний регистр стен встроены приземистые пилястры, не очень гармоничные; что касается прекрасных капителей, то они, без сомнения, перенесены сюда из какого-то старого здания.

Конечно, было бы неправильно делать на этом основании вывод о том, что в Галлии VI века прекратилось производство архитектурных деталей. В Пиренеях, особенно в Сен-Беате, продолжали работать мастерские по обработке мрамора, их продукция — капители, колонны, резные саркофаги — вывозилась не только во все части Аквитании, но доходила и до парижского региона.

ТОВАРНЫЕ ПОТОКИ: ЗАВИСИМОСТЬ ОТ РЫНКОВ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ

Циркуляция товаров и коммерческая жизнь не затухли в Галлии. Тексты, надписи, относящиеся к тому веку, свидетельствуют, что еще сохранялись колонии еврейских и других восточных торговцев на ее территории. Во времена Римской империи они сосредоточили в своих руках крупную торговлю в Марселе, Арле, Узесе, Вьенне, Лионе. Нарбонне, Бордо, Клермоне, Бурже, Орлеане, Type, Нанте. Безансоне, Париже, Трире и Кёльне — то есть па побережье Средиземного моря, в Южной Галлии, вдоль долин Роны и Луары, а также в тех редких городах севера страны, на которые римская эпоха наложила глубокий отпечаток и, или в городах, становившихся излюбленными местами пребывания королей (Париж). По рекам и по суше торговцы перевозили предметы роскоши, которые на кораблях, бороздивших Средиземноморье под все теми же латинскими парусами, доставлялись в nopты Нарбонны, Фоса и особенно Марселя как в прекрасную эпоху расцвета Рима. Казалось, эта эпоха возрождается вновь благодаря победам императора Юстиниана, отвоевавшего у варваров западный бассейн Средиземноморья (533—554). Особенно выделим Марсель, где после установления над народом власти Меровингов активно хозяйничали их таможенные чиновники и где в течение VI и в начале VII веков были сооружены новые каменные причалы. Здесь выгружали на берег пряности и душистые вещества (такие, как перец и ладан), шелка и парчу, коптские ткани, масла, кожи и вина из Газы. Нельзя не назвать и драгоценный папирус, который вплоть до второй половины VII века являлся почти единственным писчим материалом. Когда сын Клотара Гонтран в 585 году торжественно въезжал в Орлеан, его приветствовали, как рассказывает Григорий Турский, “в одном месте на языке сирийцев, в другом — на латинском, а в иных местах также на языке самих евреев”. Можно сказать, что король встречался с теми людьми, которые снабжали его канцелярию папирусами, а его погреба — восточными винами.

Однако доставка столь дорогих продуктов на северные рынки представляла собой отнюдь не легком дело для тех, кто им занимался. Письменные источники VII- VIII веков показывают, что меровингские короли пытались сохранить огромное бремя косвенных налогов, вторыми умирающая Империя облагала перемещающиеся тонеры. Никого не удивит тот факт, что на каждом важном этапе продвижения товаров - в Марселе, Тулоне и Фосе, а затем, далее к северу, в Арле, Авиньоне, Валансе, Вьенне, Лионе и Шалоне взимался налог. Сверх этого то здесь, то там требовали еще уплаты сборов — за переезд через мост и переход через брод, за колеса, поднятую пыль, ремонт разбитой дороги. Все это отнюдь не благоприятствовало движению товаров, особенно по суше. Перевозчики отдавали явное предпочтение водным путям, тем более, если это касалось тяжеловесных грузов.

Эта тенденция отразилась на крупных реках средней и северной Галлии (Луара, Сена. Маас, Мозель и Peйн). Кроме движения, связанного с распределением товаров средиземноморского происхождения, здесь существуют значительные межрегиональные перевозки. Транспортируются по рекам тяжелые грузы или необходимые продукты — соль из разработок на атлантической Луаре или в Нижнем Пуату, которая расходилась по всей Северной Галлии: камень, в том числе обработанный из обширной Аквитании (например, пиренейские капители и саркофаги, о которых уже шла речь); вина из долин Луары, Сены, Мозеля и Рейна. Хозяйства этих речных долин имеют выход к морю. Их заморскую торговлю обеспечивают с римских времен порты, среди которых выделяются своим весом такие, как Нант или Руан. Здесь начинается развитие коммерческих структур нового типа. Примером может быть Вальхерен-Домбург во фризской Зеландии. Благодаря всему этому указанные хозяйства сохраняют обретенные еще в римские времена контакты с заморскими покупателями (по преимуществу британскими). В ближайшем будущем такие контакты оказались чрезвычайно плодотворными.

Когда в начале VII века миссионер ирландского происхождения Колумбан пожелал найти в Нанте торговое судно, чтобы на нем возвратиться на свою далекую родину, то у него не возникло никаких трудностей. И этот факт отнюдь не покажется удивительным, если знать, что во многих местах Ирландии и Корнуолла, которые были заняты, как монастырь в Тинтагеле, с 450 по 650 год, археологи находят осколки таких же кувшинов с тунисским маслом, амфор с эгейскими и малоазиатскими винами, что и при па,;, копках в Марселе, Тулузе, Бордо или Нанте.

Можно ли отсюда заключить, что оживление торговли на севере Галлии было лишь продолжением в пространстве и времени прежних средиземноморские связей? Конечно, нет. Партия вина, которую около 585 года перевозил упоминаемый Григорием Турским купец по имени Христофор вниз по Луаре под Орлеаном отнюдь не была произведена на далеком Востоке. Тем не менее, имя торговца, по всей вероятности греческое заставляет предположить, что местные торговые обмены иногда еще оставались в руках восточных купцов, что последние еще прочно удерживали позиции, приобретенные в пору наибольшего расцвета империи. Это подтверждает прочность прежних структур.

0б этом свидетельствует и клад монет, найденный в 1897 году в Эсхарене, что в нижней части долены Мааса, регионе, где в момент захоронения этого клада, около 600 года, устанавливались контакты между франками и фризами. Клад содержал шестьдесят шесть монет — су или треть золотого су. Это означает, что в северных окраинах франкского королевства исключительным денежным эталоном еще оставалось су Константина, причем монета сохранялась в неизменном виде (под названием “безан”, что означает — византийский) восточными наследниками этого императора.

Моделей таких монет, позволивших определить дату захоронения эсхаренского клада, было немало, их чеканили императоры Зенон, Юстин, Юстиниан и Маврикий (в период между 474 и 602 годами). Но имелись также галльские имитации безана. Чтобы не подорвать доверие к ним, чеканщики стремились сохранить пробу, императорские изображения и надписи оригинала. Особенно распространены были имитации трети су. При их изготовлении следовали перечисленным критериям, даже если изображения при чеканке становились более грубыми. Безаны штамповали в монетных дворах, рассеянных по всей Галлии. Наибольшее число монет этого типа вышло из мастерских на юге в Систероне, Узесе, Вивье, Apле n особенно Марселе. Последний являлся самым значительным эмиссионным центром Галлии в период между 570 годом (моментом, когда Византия утратила свои позиции в Италии под напором лангобардов) и концом VII века. Другие безаны имеют рейнское и мозельское происхождение. Некоторые же были изготовлены в независимой Фризии.

Таким образом, единственным инструментом денежного хозяйства в Галлии конца VI века и даже за пределами ее северных рубежей оставалась римская или византийская монета — су и его части. И когда Теодебер, король рейнских франков и новый властитель земель в устье Роны, выпустил около 540 года золотые монеты со своим собственным изображением, то он поостерегся изменять вес и пробу византийского оригинала. Иначе несомненно было бы подорвано доверие к новой монете, затруднилось бы ее обращение. В денежных делах, как и в экономической жизни в целом, груз прошлого оставался огромным. Не представляли исключения в этом плане и самые северные области, где в то время готовились изменения, определившие будущее.

Все труднее было прочитать имя императора, узнать его черты на изображениях, которые штамповались на монетах. Чем большее число их чеканилось, тем менее четкими эти изображения становились. Дело в том, что в данной сфере, как и в той, что связана со старыми архитектурными традициями, проявлялось воздействие тенденции к медленной потере римского наследия, а в известных случаях к нарастанию процесса, который назвали “варваризацией”. Мы увидим, что подобный процесс проходил и в области духовной кльтуры — при участии христианских элит, решивших одарить общество новым видением мира.

ХРИСТИАНИЗАЦИЯ И ВЛИЯНИЕ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ
АВТОРИТЕТ АНТИЧНОЙ КУЛЬТУРЫ

"В наши дни, - восклицает Сидоний Аполлинарий, - не так уж много людей занимается культурой слова, но еще меньше тех, кто занимается ею с блеском”. Правда, в конце V века шел процесс постепенного упадка публичных школ, которые до того времени в Южной Галлии успешно противостояли потрясениям последних веков империи. Однако привязанность к классической культуре сохранилась в богатых семьях Аквитании, Бургундии и Прованса благодаря семейной традиции и отчасти использованию для воспитания детей частных наставников. Исполненные ложной скромности слова Григория Турского приоткрывают нам значение риторики. Посетовав в предисловии к своей книге “История франков” по поводу “упадка культа художественной литературы”, он просит читателей извинить его, “если в его записях и словах ему случится нарушить правила искусства грамматики, которыми он не вполне владеет. Оно раскрывается также в словах итальянца Фортуната, который, обосновавшись в Галлии, куда менее защищенной, чем его родина, заявил: “Мои губы почти незнакомы с секретами речи. Мне досталось лишь несколько капелек из ручьев грамматики и лишь несколько глотков из потоков риторики. Я только прикоснулся к изучению права”. В Южной Галлии, безусловно, оставалось достаточно светлых умов, что как раз и смущало аббата одного из парижских монастырей, которому в 559 году король Клотар предложил занять место епископа в Авиньоне: он не хотел, сообщает Григорий, “чтобы ею простосердечие было подвергнуто испытанию в обществе изощрённых в софистике и философии сенаторов и магистратов”. Напротив, он не отказался от такого же места в Ле-Мане, где ему, по-видимому, не грозила подобная опасность. Этот замечательный пример епископа Домнула, который, как мы видели выше, основал базилику Сен-Венсен Дю-Ман и передал ей обширные родовые поместья, показывает, что существовало культурное противостояние двух Галлии, варварской — на севере и римской — на юге. Нетрудно заметить, что для галло-римского аристократа с севера Южная Галлия была слишком проникнута римским духом. Следует сказать, что использование письменности, как показывают административная практика и наличие нотариусов, было достаточно широко распространено в городах Южной Галлии (Арль, Лион, Клермон, Пуатье, Бурж) до начала VII века.

Употребление письменности не было полностью утрачено и на севере, где она широко применялась в Треве, этом очаге римского духа, долгие годы сохранявшемся в самом центре германизированного мира, а также в Париже, который довольно часто был местом пребывания королей и их свиты. Хотя нам не так уж много известно об уровне развития культуры при наследниках Хлодвига (во всяком случае, их первого поколения), мы можем все же судить, в какой степени они были очарованы наследием античности. Миф о троянском происхождении франков, который зрел в их умах с VI века, прежде чем появилось его письменное воплощение в хронике лже-Фредегера в середине VII века, безусловно, является результатом такого ослепления. Это преклонение, настолько очевидное у Теодебера, что его нет нужды доказывать, в значительной мере разделялось и младшим сыном Клотара Хильпериком. Он, как и его кузен, стремился не только сохранить цирковые игры, надеясь усладить ими жителей своих двух столиц — Суассона и Парижа, не только состоял в переписке с византийским императором, похваляясь перед соотечественниками полученными от него богато украшенными медальонами, но и сам увлекался литературой. Он сочинил несколько месс и гимнов, один из которых, посвященный святому Медарду, особо почитаемому его родителями, по своим ритмическим особенностям явно напоминает победные гимны античности; он считал себя теологом и написал небольшой трактат, правда, далеко не ортодоксальный, о Святой Троице; и наконец, он выступил в качестве грамматика, прибавив, по примеру императора Клавдия, четыре буквы в латинский алфавит и законодательно закрепив их употребление на всей территории своего королевства.

Эта реформа, призванная, возможно, узаконить фонетические изменения, свойственные простонародной латыни, которую называли римским деревенским языком, используемым в ту пору франкской элитой, показывает все более глубокое расхождение между разговорной и классической латынью. Впрочем, тексты, оставленные нам королем, а также документы, подготовленные в его канцелярии, как и в канцеляриях его братьев, отнюдь не лишены ошибок, точно так же, как и эпитафии, которые и по сей день находят во множестве на юге страны. Все указывает, что престиж письменности, стоявший так высоко в Галлии VI века, постепенно утрачивался параллельно снижению ее технического уровня. В создаваемых в то время школах - монастырских, кафедральных, пресвитерианских - обучение искусству речи не являлось самоцелью. Когда в 599 году папа Григорий Великий узнал, например, что епископ Вьенна Дидье предпринимает попытки обучить грамматике некоторых своих сограждан, он сделал ему серьезное внушение; “Мы узнали, что Ваше Священство обучало некоторых прихожан грамматике. Мы считаем это грубым нарушением... потому что похвала Христу несовместима с похвалой Юпитеру, исходящей из одних и тех же уст. Считайте, что распевание стихов является тяжким грехом и кощунством для епископа…” В обществе решительно насаждалась тогда аскетическая культура.

КАДРЫ СВЕТСКОЙ ЦЕРКВИ

Обращаясь с письмом к епископу Дидье, пана опирался скорее на свой моральный авторитет, нежели на иерархическую власть. Епископы признавали папу Григория руководителем, особенно в дисциплинарной области, не потому, что он (последним из пап) по-прежнему назначал епископа из Арля в качестве своего "апостольского викария” в Галлии, уполномоченного представлять и защищать там его интересы; и не потому, что его личное обаяние в дух инициативы снискали ему всеобщую признательность и уважение. Глазами церкви, правильнее будет сказать — галльских церквей, выступали архиепископы и в еще большей мере короли. Следует заметать, что династические переделы, которые во все меньшей мере учитывали старые провинциальные деления, постепенно уменьшали влияние первых и увеличивали влияние вторых. Созывы соборов, особенно многочисленные в VI веке, на которых как раз и решались крупные вопросы теологии и иерархии, все чаще осуществлялись по инициативе королей (весьма далеким примером может служить позиция Хлодвига в Орлеане в 511 году) и все реже по инициативе архиепископов. Упомянутое выше стремление архиепископов Тура распространить свою опеку на церкви Бретани было одновременно выражением их собственных амбиций, а для франкских королей, которые их поддерживали, средством вмешательства в дела далекой Арморики, страны, где продолжали действовать кельтские, островные по происхождению обычаи, малосовместимые с континентальными, чисто галльскими порядками. И действительно, бретонцы, в соответствии с ирландским подвижным календарем, праздновали Пасху и другие связанные с ней литургические праздники в дни, не совпадающий с празднованием в остальной Галлии; они обладали оригинальной церковной организацией, где сфера деятельности епископов, исполнявших зачастую функции аббатов монастырей, определялась не столько территориальным делением, сколько их личным авторитетом, и где богослужения, к которым могли привлекаться и монахини, проводились не обязательно в церквах, но могли также перемещаться из дома в дом, где производилось причащение вином и хлебом. Хоть здесь и не было явных богословских противоречий, галльские епископы не могли бесконечно терпеть подобные порядки.

Дело в том, что церкви Галлии коренным образом отличались по своей организации от бретонских церквей. Они уже приняли римский календарь, хотя галльская литургия сохранила некоторые особенности в проведении церковных празднеств и в почитании некоторых святых, носившие скорее территориальный, чем национальный характер. Епископы были прочно связаны с местом своей службы — принцип, который в будущем распространился и на местопребывание епископата, как и на всю епархию со строго установленными границами. Существовало стойкое иерархизированное представление о литургических службах, исключительно в мужском исполнении. С другой стороны, реальному однообразию галльской церкви способствовало стремление франкских королей вмешиваться в распределение духовных должностей вопреки извечному праву церквей, которые предпочитали, чтобы епископы избирались верующими, а еще лучше - духовенством епархии.

Королевское засилье сложилось не на голом месте. Начиная с Орлеанского собора 511 года, который принял решение о том, что без королевскою разрешения ни один мирянин не может быть возведен в духовный сан, а значит, и назначен епископом, потребовалось решение нескольких соборов (например, Орлеанского 594 года) и ряд жестоких столкновений, чтобы короли получили наконец по второй половине VI века право контроля за назначением епископов. Иногда они шли навстречу местным традициям и семейному наследованию отдельных постов, но, понимая исключительную политическую важность попавшего в их руки инструмента, не колеблясь, назначали на церковные должности своих приближенных, подчас не имевших духовного сана. Так было с референдарием Клотара Бавдином, направленным в Тур, и с бывшим майордомом Хильперика Бадегизилом, назначенным в Ле-Ман. Уже упоминавшийся случай с клерком из Ле-Мана Домнулом, который стал аббатом Сен-Лоран де Пари и которого Клотар убеждал принять епископский пост в Авиньоне, а затем назначил епископом Ле-Мана, достаточно ясно показывал, какую важную объединяющую роль могли играть епископы на службе у королей.

Было ли королевское вмешательство в вопросы назначения епископов благотворным для жизни церкви и для прогресса христианизации? В этом можно априори усомниться, вспомнив хотя бы о том, что некоторые миряне, такие, как Бадегизил, должны были освоить основы знаний низшего и высшего орденов за сорок дней вместо минимума в один год, установленного католическими нормами. Но такое выдвижение не исключало и подлинного обращения, которое предполагало, как минимум, отказ от супруги, если таковая имелась. Это был наиболее частый случай, когда выдвигались не монахи или члены духовного сословия, такие, как архидиаконы, первые помощники епископа в управлении епархией, становившиеся часто всемогущими в его отсутствие. Во всяком случае, многие из епископов VI века были наряду с монахами активными проводниками христианизации: руководили кампанией, творили чудеса, освящали церкви.

МОНАСТЫРСКАЯ ТРАДИЦИЯ

VI век стал временем утверждения пришедшей с Востока отшельнической традиции. Можно даже сказать, что она получила широкое развитие в Северной Галлии, где густые заповедные леса и безлюдье болотистых равнин создали для отшельников благоприятные условия: в долине Луары, в Ле-Мане, даже в Арденнах, где в Кариньяне, в старом замке Дианы жил единственный известный на западе столпник, лангобард Вульфилаих. То ли из-за завораживающего влияния отшельников, вокруг которых, иногда против их воли, группировались ученики, то ли потому, что их могилы становились объектом поклонения, скиты отшельников, как это произошло со святым Кале в Ле-Мане, преобразовывались часто в монастыри. Ведь VI век стал также временем широкого распространения монашества, зачастую поощряемого в порядке искуплений грехов сильными мира сего, начиная с королей — Хлодвига. Сигизмунда, Клотара, с которыми мы встречались, епископов, таких, как Домнул из Ле-Мана, представителей аристократических родов, как герцог Лаунебольд, осуществивший к 570 году реконструкцию монастыря Сен-Сернене де Тулуз, или герцог Ансемунд и его экена Анслеубана, основавшие в 543 году аббатство Сент-Андре де Вьен.

В уставе, написанном к основанию аббатства, учредители предписывают ею аббатисе, своей дочери Евгении, следовать правилам, установленным ее теткой Эбоной, сестрой основателя, и аббатисой еще одной обители. Дело в том, что тогда не существовало еще религиозных орденов, и каждая община жила по собственным правилам. В лучшем случае некоторые наиболее уважаемые основатели и авторы уставов добивались, чтобы их труды использовались за пределами монастыря: монастырский устав, который написал в 520—530 годах бывший монах из Лерена Сезер д'Арль для общины своего городка и, в частности, для основанного им в 507 году женского монастыря, закрепляет утвердившееся в V веке положение уставов Онора и Кассиана. Выдвинутые им принципы - стабилъность и строгая замкнутость монастырской жизни, аскетизм и целомудрие, покорность аббату и личная бедность, воспроизведенные в начале века безымянным автором, а в середине века — аббатом Мон-Кассена святым Бенедиктом, станут устоями монастырского строительства на западе.

Существует, однако, и другая монастырская традиция, которая с конца VI века расширила свое влияние в Галлии. Это ирландская традиция, отличающаяся более строгим аскетизмом, граничащим с умерщвлением плоти и требованием паломничества в порядке служения Всевышнему, по самой идее противоречащая принципу стабильности, выдвинутому на первый план в средневековых монастырях. Хотя паломничество, совершающееся довольно часто морским путем, принимало иногда героические формы, главным его содержанием была миссионерская деятельность. Именно поэтому ирландские монахи, которые в отличие от своих собратьев на юге были и священники, стали основными проводниками христианства. Один из них, по имени Колумбан, высадился в 575 году в Арморике, долго путешествовал по Северной Галлии, а затем по предложению короля Гонтрана основал монастыри в Аннегрейе, Люксёйе и Фонтене в Южных Вогезах. Непреклонная верность Колумбана кельтским обычаям, особенно в вопросе о дне празднования Пасхи, привела его к конфликтам с соседними епископами, а затем и с королевскими покровителями. В 610 году он вновь отправился в путь по Северной Галлии с целью обращения ее жителей в христианскую веру, совершил длительное путешествие по Алеманнии и Лангобардии, основывая новые монастыри. В одном из них, в итальянском местечке Боббио, он и умер в 615 году.

ХРИСТИАНИЗАЦИЯ И ЕЕ ГРАНИЦЫ

Таким образом, монастыри, как и центры епархий, стали очагами христианизации. Многие монахи оставляли свои монастыри и отправлялись рушить старые культовые сооружения и строить церкви. Епископские города оставались главными полюсами литургической жизни, но постепенно она охватывала более мелкие поселения, а иногда и сельскую местность. Инициативы исходили при этом сверху, то есть от епископа или монастыря, как это случилось в Нотр-Дам дю Брюск около Шатонёф-де-Грас, где то ли по указанию епископа из Антиб или по почину монахов Лерена языческий замок, построенный недалеко от священного источника, был заменен церковью, рядом с которой тут же выросла крестильня, а вокруг поднялись могильные камни. Однако у истоков строительства сельских церквей стояла частная инициатива. Как это было, например, в Ларине и Трессоне, крупные землевладельцы галло-римского происхождения строили рядом со своими поместьями небольшие молельни. Случалось и так, например, в Арлоне в середине VI века, что франкские вожди возводили на местах своих фамильных захоронений часовни, поначалу частные, но по мере расселения вокруг новых жителей превращавшиеся решением собора в центры нового сельского прихода. Часовню обслуживал священник, назначавшийся по каноническим правилам епископом, но чаще всего избираемый основателем часовни или его потомками, которые тут же объявлялись “покровителями” церкви. Таким образом, в нижней части церковной иерархии четко выступало то же самое засилье, что и на ее вершине.

Это не значит, что миряне активно участвовали в духовной жизни, она оставалась все же уделом духовенства. Короли могли созывать соборы и председательствовать на них, а иногда и выступать по проблемам богословия, но не следует забывать, что исполнение литургий всегда было делом духовенства и что в церквях того времени, начиная от скромных сельских церквушек, скажем, в Лимане или Верхнем Провансе, кончая величественными соборами крупных городов, таких, как Сен-Дени, - высокая балюстрада, предшественница нынешних амвонов, скрывала от верующих сам процесс богослужения. Для большинства мирян главным казалось не приобщение к тайнам службы, а возможность приблизиться к святым мощам, находящимся в склепе под хорами, прикосновение к которым считалось спасительным. “Огромная толпа народа собралась вокруг могилы святого Ницетия, как рой пчел- - пишет Григорий Турский, племянник святого епископа из Лиона. — Одни хватали кусочки воска, другие немножко пыли, некоторые вытягивали несколько нитей из покрывала на могиле или стебельки травы, принесенные богомольцами к подножию усыпальницы”.

Святой Иларий в Пуатье, святой Марциал в Лиможе, святой Сернен в Тулузе, святой Дени в Париже, святой Реми в Реймсе, святой Медард в Суассоне, святой Жульен в Бриуде и святой Мартин в Type также были в большой чести у паломников. Это особенно верно для последнего в этом списке святого Мартина, поклонение которому в VI веке стало объектом глубокого анализа. Если вся Галлия — от Кёльна до Тулузы, от Авранша до Безансона — шла к нему на поклон (в форме известного нам паломничества), можно сказать, что распространение культа этого святого шло во всех направлениях на 200 и более километров от Тура. Таким образом, он сам шел навстречу Галлии и даже за ее пределы.

Успех этого подлинно “всегалльского” культа может натолкнуть на мысль, что к концу VI века значительная часть населения Галлии, за исключением, может быть, самой отсталой части крестьянства на севере и на востоке — уже при христианстве, то есть прошла обряд крещения в соответствии с нормами того времени, которые допускали к причастию только взрослых, причем коллективно и во время одного из литургических празднеств года. Нельзя не вспомнить здесь пример Хлодвига и его дружины. Означало ли это, что все прежние верования, а точнее прежние обряды были отменены? Нет, конечно, поскольку многие проповеди и, в частности, Сезера из Арля, а также синодальные и соборные уставы, принадлежащие, например, епископу Онеру из Осера (вторая половина VI века), показывают, что сохранялись не только отдельные формы поклонения старым римским божествам, но в еще большей мере языческие обряды. Возродилось кельтское язычество, стимулированное беспорядками последних веков и распространением германского язычества, которое было еще всемогущим на севере и востоке Галлии. Изобличались ритуальные переодевания во время январских календ, ночные омовения в период летнего солнцестояния, коллективные стенания по случаю лунного затмения, пантеизм, изготовление человекоподобных идолов, ношение амулетов и вся практика колдовства и гаданий. Тот факт, что соборы, созванные в Эстинне (Эно) и Суассоне в 743-744 годах, вновь вернулись к этим запрещениям в приложении, известном под названием “Indiculus superstitionum et paganiarum”, достаточно ясно показывает народное сопротивление этой настоящей аккультурации, которой должно было или, во всяком случае, могло стать принятие христианства.

Эти нормативные тексты показывают также, как вырабатывался своеобразный синкретизм между старыми обрядами и новыми верованиями. Амулеты и талисманы стали христианизироваться; во всякого рода прорицаниях стали упоминаться святые: вошло в обычай причащение умирающих — любопытная замена старого обола для Харона. Стела, обнаруженная в Мистре (Турень), служит любопытной иллюстрацией к этому синкретизму: она несет на себе чисто христианскую эпитафию (“3десь погребен во время сентябрьских календ светлой памяти юный Аигульф, пусть он помолится за своих родителей Эгидия и Мелиту, как приличествует делать человеку, когда он предстает перед ликом Христа”); но-там же выгравировано изображение героизированного избранника, вырванного из когтей вечной смерти в образе льва, уносимого в небо мифическим конем. Таким образом, через похоронные ритуалы наиболее наглядно проявляется подлинное воздействие христианства.

СМЕРТЬ

Большинство из сохранившихся христианских эпитафий выражают реальное благочестие, если даже в них сохраняются стереотипы предыдущих столетий, а высеченные на стелах сцены далеко не так противоречивы, как изображение в Мистре; эпитафия Популонии, преданной земле в некрополе Сен-Ферреоля, недалеко от Гренобля, украшена двумя голубями с вазой между ними, символом источника жизни и очищения души через крещение.

Стоит ли удивляться, что подобные эпитафии обнаруживались чаще всего на периферийных кладбищах старых галло-римских поселений, например, в Лионе, Вьенне, Гренобле — то есть именно в тех местах, где над могилами мучеников и епископов были построены надмогильные базилики. Возведение таких базилик лишний раз подтверждает погребальный характер их местонахождения, настолько велико было желание христиан быть похороненными поблизости от святых мест и литургических богослужений, как средства эффективного общения с Богом. Сильные мира сего — в первую очередь епископы, а затем другие представители духовенства и высокопоставленные миряне -добились привилегии захоронения в церквях: базилика Святого Мартина стала фамильным склепом епископов Тура, церковь Сен-Пьер - склепом епископов Вьенна. Во всех случаях галло-римляне стремились сменить прежние подношения пищи, укладываемые на могилах, простой вазон, наполненной святой водой или камнем с выгравированными на нем образом или надписью, защищавшей могилу от злых сил: потом на могилах не появлялось уже никаких следов старых римских погребальных обычаев. Тем, более что старинный запрет, воспроизведенный в Кодексе Феодосия, требовавшем, чтобы “тела умерших вывозились и погребались вне ropoда”, стал нарушаться уже в первой половине VI века: кафедральные церкви, например, собор в Аррасе в 540 году, требовали права хоронить наиболее выдающихся епископов на своей территории. Как и периферийные базилики в недалеком прошлом, они начали привлекав паломников, то же происходило и с княжескими гробницами. Не случайно, очевидно, в погребальной часовне, построенной в атриуме кафедрального собора в Кёльне, были похоронены княгиня и мальчик, которых относят к непосредственному окружению Теодебера. И снова этот человек выступает больше римлянином, чем галло-римлянином.

Ничего подобного не наблюдалось в сельской местности, особенно в северо-западной, северной и восточной частях страны, где господствовали варвары. До VII века (в отlельных местах до VIII века) они оставались верными прежним обычаям публичных погребений, то есть кладбищ с рядами могил, достигавшими порой сотен метров. Во времена империи использование таких кладбищ в Галлии было принято в колониях наемных солдат или союзных племен. Этот способ захоронения не только пережил старинные поселения, от Крефельда-Геллепа (Райнланд) до Френувиля (Нижняя Нормандия), оккупированные еще в III веке, но и проявился при создании новых кладбищ в открытом поле, возможно, под прямым влиянием франкских завоевателей, а скорее всею в результате стихийного распространения закрепленной в обычаях модели. Принятие христианства, о котором со времен Хлодвига упоминают все историографические источники, долгое время никак не отражалось на характере погребений: по-прежнему умерших xopонили в одежде, женщин одевали в лучшие наряды, а мужчинам в гроб укладывали оружие; и тем и другим приносились дары, помещенные в специальные вазы. Можно было уловить лишь изменения, связанные с развитием керамики, эволюцией орудия, одежды и женских украшений. В настоящее время они достаточно изучены, чтобы археологи после долгого движения ощупью могли установить типохронологию могил.

Если оставитъ в стороне проявившуюся с середины VI века тенденцию хранить святые реликвии, а затем погребать тела духовной и княжеской элиты в церковных комплексах, то есть в стенах старинных поселений, погребальные обычаи как варваров, так и римлян были сколком с обычаев последних столетий античности: это понято, если оценить все достоинства и недостатки возобновления старинных моделей культуры. Меровингский некрополь был не столько отражением христианизации, влияние которой в этой области не поддается оценке, сколько слепком сильно структурированного общества: чаще всего в центре новых кладбищ, примером чему может служить некрополь в Лавуа (Мез), раснолагалась могила вождя, воплощенная в строении, изгороди или холме, притягивавшая к себе прежде всего захоронения родственников, а затем и членов его военной свиты и ближайших помощников. Что касается их топографического развития, оно определялось зачастую, например в Мезьере и Ордене, расположением могил вождей, сменявших друг друга во главе общины. Дело в том, что в смерти, как и в жизни, франкское общество было проникнуто мощной групповой солидарностью: серьезный кризис, потрясли монархию в конце VI века, явился се впечатляющим отзвуком.

КРОВНАЯ МЕСТЬ КОРОЛЕЙ. 561-613 ГОДЫ
СЕМЬЯ И ПРАВО

Как уже отмечалось выше, галло-римские подданные меровингских королей подчинялись в своей частной жизни нормам римского права. Они содержались в “Кодексе Феодосия” (около 437 года), сокращенном и упрощенном Гундобадом в “Римском судебнике бургундов” и Аларихом II в его “Требнике”. В конце своего царствования Хлодвиг хотел распространить действие этого свода на всю Галлию. Что касается варваров, то они испокон века, а в особенности со времен переселения в империю в качестве федератов, следовали обычному праву своего народа, которое передавалось исключительно путем yстной традиции. Так продолжалось до того момента, пока нормы этого права не были записаны по повелению Эриха — для вестготов, Гундобада — для бургундов, наконец, Хлодвига - для салических франков Разумеется, записи были произведены на латыни, то есть с использованием таких терминов, которые должны были увеличить число заимствований из римского обычного права, при сохранении исконного архаизма самих сводов. Последнее особенно отличало “Салическую правду” (Pactus Legis Salicae).

Таким образом, в Галлии VI века царил в принцип персональности права, в соответствии с которым каждый человек подчинялся установлениям своего народа. Но в многочисленных судебных процессах сталкивались лица, следующие различным системам, что осложняло задачи правосудия. К тому же происходил процесс слияния элит, облегченный тем, что в Галлии в отличие от остготской Италии, не было формального запрета на браки между римлянами и варварами. Отметим также то, что обе системы права могли дополнять друг друга (варварское право, к примеру, предоставляло обвиняемому средства, в которых отказывало ему римское право). Наконец, действовала законодательная власть королей (хотя, конечно, она использовалась скорее в области публичного права, чем в гражданской и уголовной сферах). Все это, вместе взятое, довольно скоро привело к тому, что принцип персональности права в известной степени потерял силу. Тем более что при разрешении конфликтов скорее применяли силу, чем обращались к органам правосудия.

Именно поэтому главной заботой франкского законодателя было разорвать порочный круг кровной мести — того, что сегодня мы назвали бы вендеттой. Когда совершалось покушение на жизнь, достоинство или имущество родственника, то вся его семья, в соответствии с германским обычаем, должна была смыть кровью нанесенную обиду. При этом объектом мщения становился не только сам агрессор, но и его родственники. Григорий Турский дает многочисленные примеры того, как в водоворот насилия неумолимо втягивались целые семейства. Этот летописец приводит случай с неким франком из Турне: в 590 году он убил шурина, бросившего свою жену ради гулящей женщины. В свою очередь приятели пострадавшего расправились с убийцей. Вскоре оба семейных клана оказались в состоянии войны, понадобилось вмешательство королевы Фредегонды, примирившей эти семьи. За 50 лет до этого вспыхнула распря между двумя вельможами, приближенными ко двору Теодебера, — Секундином и Астериолом, “мужами, искушенными в риторике”. Этот случай говорит о том, что и представители галло-римской элиты с легкостью прибегали к насилию для сведения личных счетов.

Сохранить гражданский мир — таков был смысл системы “композиции” (в древнерусском праве — "вира"), получившей широкое распространение во франкском праве. В соответствии с нормой, названной “цена человека” (wergeld), виновники правонарушения или преступления должны были заплатить жертве или ее семье денежную компенсацию, чтобы предотвратить месть. При этом размер компенсации определялся не только характером нанесенной обиды, но и социальным положением потерпевшего его возрастом и полом. Так, цена мужчины зрелого возраста в этой системе была выше, чем цена ребенка, старика или женщины; цепа епископа или члена королевской свиты — выше цены простолюдина. В любом случае одну треть “вергельда” — “цену мира” удерживал представитель короля — граф, его уполномоченный или сотник. Он выносил приговор в суде, где заседали присяжные, выбиравшиеся из числа знати. Из королевской доли “вергельда” судья оставлял себе одну треть (то есть девятую часть общей суммы), а остальное передавал в королевскую казну.

Но необходимым условием выплаты компенсации была доказанность вины обвиняемого, причем доказывать свою невиновность должен был он сам. Для этого следовало пригласить в суд как можно больше свидетелей, а при их отсутствии — подвергнуться процедуре ордалии (“Божьего суда”). В лучшем случае для обвиняемого такая процедура заключалась в его юридической дуэли с истцом или одним из его близких. Практиковалось также и физическое испытание: руку обвиняемого опускали в кипящую воду или жгли раскаленным железом. Если рука оказывалась после этого невредимой, обвиняемого оправдывали. Но при этом нужно, чтобы обвиняемый был платежеспособен или семья должна была заплатить за него. В последнем случае обвиняемый передавал им в счет оплагы судебного долга свое имущество. Передача оформлялась с помощью любопытной процедуры, которая во франкском праве называлась chrenecruda: ответчик давал торжествснную клятву в том, что не имеет более движимого имущества, затем он входил в свое жилище, в каждом из четырех углов брал по горсти земли и бросал ее через плечо в своих самых близких родственников. Наконец, облачившись в простую рубаху, без пояса и босой, ответчик должен был перепрыгнуть через изгородь своей усадьбы, чтобы продемонстрировать полный отказ от нсдкижимости. И только после этого семья соглашалась участвовать в оплате “вергельда”.

Но что представляла в те времена семья? Разумеется, ее возглавлял отец, имевший полную власть в доме. В семью входили родные и сводные братья (в те времена последних было довольно много, ибо супруги различного ранга сменяли друг друга и даже жили вместе под одной крышей), затем дядья с материнской и отцовской сторон. далее — двоюродные братья, а возможно, и более дальняя родня. Особенно пополняли состав семейных кланов все те, кто был близок к дому,—компаньоны, челядь, а в ряде случаев и члены вооруженной свиты. Понятно, что чем выше был социальный ранг семьи и чем большей властью она обладала, тем шире готовился круг лиц, на которых распространялся принцип семейной поруки. Поэтому в конце концов кровная месть стала раздирать королевскую семью, а вся Галлия рисковала оказаться во власти огня и крови.

РАЗДЕЛЫ 561 и 567 годов

Помимо очень набожной Радегонды Клотар I имел имел по крайней мере еще четырех жен. Три королевских наследника провожали его прах, погребенный затем в усыпальнице Сен-Медар в Суассоне, — Харибер, Гонтран и Сигебер. Все они являлись сыновьями королем Ингонды. Матерью четвертого наследника - Хильперика — была сестра Ингонды Арнегонда (ее кольцо с надписью “Anregundis Regine” найдено в богатой женской усыпальнице второй половины VI века под монастырской церковью Сен-Дени). Возможно, что положение младшего брата и некоторая отчужденность привели Хильперика, сразу после смерти отца к решению ускорить ход событий. Он захватил первоначально королевскую казну, а затем и Париж, являвшийся столицей Хлодвига. Но эти действия тут же вызвали решительный отпор со стороны единокровных братьев Хильперика, навязавших ему такой раздел отцовских владений, в результате которого младшему брату досталась отнюдь не лучшая их часть. Харибер получил почти все королевство Хильдебера. занимавшее большую часть Аквитании. Из земель королевства Клодомира Гонтран сохранил бассейн средней Луары и, что особенно важно, приобрел всю Бургундию. Сигебер получил сохраненную и даже немного расширенную часть земель Тьерри и его рейнских наследников. Хильперику же были выделены родовые отцовские земли, простиравшиеся от северного Брабанта до Суассона и включавшие Турне, - те самые земли, которые в несколько более широких граница отошли к Клотару полвека назад. Принцип этого раздела заключался в том, что оставалась неизменной принадлежность столиц (соответственно Парижа, Орлеана, Реймса и Суассона), располагавшихся в сердце Парижского бассейна, а также в том, что сохранялась, как никогда прежде, целостность первоначальных королевств — в особенности салических франков, рейнских франков и бургундов. Очевидно, что при разделе имущества ничто не было пущено на самотек и что раздел был скорее всего итогом сознательной политики, проводившейся еще Клотаром, когда не было уверенности в том, что удастся восстановить единство франкской Галлии. Действительно, один из сыновей Клотара, которому было предназначено стать повелителем рейнских франков, был наречен при рождении Сигебером — именем кёльнского короля, убитого по приказу Хлодвига. Еще более красноречив тот факт, что именно Гонтрану (Gunt-Ramn — “воинственный ворон”) были переданы владения, принадлежавшие старинным королям бургундов Годомару, Гундевеху, Гундобаду (Gunt-Balt - “отважный воин”). Не являлся ли выбор соответствующего имени одним из способов подготовки почвы для будущих притязаний?

Подобно Клодомиру в предыдущем поколении, Харибер умер рано, в 567 году. И так же, как и в 524 году, наследство покойного было поделено его братьями: каждому достались земли, расположенные одновременно к северу и к югу от Луары; Аквитания, таким образом, вновь утратила свою целостность. Напротив, хотя центральная часть Парижа (Сите) была поделена на три равные части, сам город остался цельным образованием и рассматривался как общая столица. Вероятно, в то время франкские короли еще исповедовали принцип единства государства. Однако было очевидным и то, что подтверждение целостности трех первоначальных королевств отнюдь не являлось случайным, это отвечало чаяниям если не всею их населения, то, по крайней мере, их аристократии. Короли же охотно шли им навстречу. Результатом было стремительное скольжение двух столиц - Реймса и Орлеана к точкам (Мец, Шалон-на-Соне), более периферийным на карте Галлии, но более близким к географическим Центрам самих королевств.

КОРОЛЕВСКИЕ БРАКИ

Григорий Турский с явным снисхождением и большой долей предвзятости рассказывает о брачных союзax своих современников — сыновей Клотара. Благоря этому летописцу мы довольно ясно можем представить себе матримониальную практику в кругах высшей франкской знати того времени. Так, у Гонтрана сперва была лишь "наложница" Венеранда, подарившая ему первого сына — Гундобада. Затем Гонтран женился на Маркатруде. Ревнуя своего сына к Гундобаду, она приказала умертвить его, но затем собственный ребенок Маркатруды погиб (Божья кара). Гонтран же от нее отказался. Он взял в супруги Австрегильду, подарившую ему несколько детей, в том числе двух сыновей. Но это не помешало Гонтрану пообещать свою руку Теодехильде, вдове его брата Харибера, Невеста поспешила к жениху с "сокровищами". Гонтран взял их себе и приказал заточить новобрачную в монастырь...

Бурные события жизни короля показывают, каковы были главные ставки при заключении любого брака. Разумеется., ими являлись экономические выгоды (Гонтран, как и другие женихи, бегал за богатыми невестами), но особенно — получение статуса наследника. С этой точки зрения примечательно, что сын Венеранды (так называемой "наложницы", а фактически супруги второго ранга — “Friedelfrau” по старогерманскому праву, с которой был заключен союз, не имевший ни окончательного характера, ни экономической ставки) был наречен Гундобадом — именем но преимуществу королевским у бургундов. Несомненно, это отражало намерение сделать мальчика законным наследником своего отца в случае, если другие его браки окажутся 6есплотными. Этим и объясняется ревность мачехи Маркатруды.

Сигебер не мог спокойно смотреть на то, что его братья, как пишет Григорий, “связывались с женщинами, их недостойными, и опускались, женясь на своих служанках”; он остановил свой выбор на дочери короля вестготов Атнанагильда - Брунгильде (Брюнеоте), которая слыла честной и красивой девушкой. Невеста приехала в дом жениха около 566 года с немалым приданым. Оставив арианство, в котором Брунгильда была воспитана, она сочеталась брачными узами с Сигебером. Их свадьба отличалась пышностью, что было отмечено как Фортунатом, так и Григорием Турским. Женитьба вызвала ревность его единокровного брата Хильпернка. И хотя последний “уже имел несколько жен” (в их числе были Авдовера, подарившая супругу нескольких королевских наследников с многообещающими именами — Хлодвиг, Меровей и Фредегонда), он попросил у короля Атанагильда руку Галсвинты, его старшей дочери. Хильперик не только получил ее в жены, но и испытал к ней, как с иронией отмечает Григорий, “любовь великую, ибо она привезла с собой несметные сокровища”. Понятно, что при такой глубине чувств Хильперика прежние страсти вскоре возобладали, в особенности связь с Фредегондой. Поскольку Галсвинта выражала неудовольствие по этому поводу и угрожала возвратиться к своему родителю, ее умертвили (около 570 года). Григорий Турский прямо обвиняет в этом Хильперика, предполагая и пособничество Фредегонды, которую король сразу же сделал своей супругой первого ранга. Ясно, что летописец презирает и короля, и новую королеву. Во всяком случае, Брунгильда и Сигебер знали, куда направлять свои удары, когда решили отомстить за убийство своей сестры и золовки.

МЕЖДОУСОБНАЯ ВОЙНА: ПЕРВАЯ ВОЛНА. ОКОЛО 570-584 годов

Король Гонтран, который на протяжении всего конфликта будет занимать позицию заинтересованного посредника, первоначально встал ни сторону “жертв”. Он поддержал требования Сигебера и Бpунгильды, вынудив Хильперика выплатить им солидную “композицию” (или возмещение) в форме “супружеского дара” (в германском обычном праве оно называлось Morgengabe и представляло собой дар (Gabe), который муж вручал своей жене на следующее утро (Morgen) после свадьбы), составленного им в свое время для Галсвинты: сюда вошли города Бордо. Лимож, Беарн и Бигор. Но для Хильперика отказ от этих земель был лишь способом выиграть время для подготовки к войне. Вместе со своими сыновьями от первого брака он провел несколько кампаний против аквитанских владений Сигебера. Последнему пришлось обратиться с просьбой о помощи к “народам, обитающим за Рейном” — и не только к франкам на правобережье этой реки, но и к тем племенам, которые начали осваивать территории вдоль долины реки Майн (вскоре этот край назовут Франконией), а также и ко всем народам, которые еще со времен Хлодвига, Тьерри и Теодориха являлись данниками Восточнофранкского королевства, в особенности к алеманнам и тюрингам. На первых порах казалось, что Хильперик уступил напору превосходящих сил противников; ему пришлось возвратить Сигеберу практически вес его аквитанские владения.

Но и на этот раз Хильперик откупил на шаг лишь для того, чтобы затем лучше прыгнуть вперед. Воспользовавшись зимним затишьем, он подготовил нападение на центр владений Сигебера - в направлении Реймса, своей бывшей столицы. Однако рейнский властитель, опираясь на Париж, где он прочно обосновался, сразу же предпринял наступление на нижнюю долину Сены вплоть до Руана, затем на Пикардию вплоть до Витри-ан-Артуа, что в пятидесяти километрах от Турне. Хильперику пришлось укрыться в стенах Витри. Именно там часть его войска добровольно сдалась Сигеберу. Солдаты подняли Сигебера на щит и провозгласили своим королем. Сознавая грозящую опасность, Хильперик немедленно организовал убийство брата, подослав к нему двух своих людей (575 год). Сигебер оставил в Париже вдову (которая должна была теперь мстить уже за два убийства), а также пятилетнего сына по имени Хильдебер II и основную часть своей казны.

Хильперику удалось захватить и вдову (она была отправлена в ссылку в Руан), и казну — добычу, необходимую для обеспечения верности своих воинов. Но маленький Хильдебер ускользнул. Предводитель рейнских франков Гундовальд укрыл его, затем перевез в сердце отцовского королевства, где верные Сигеберу люди провозгласили мальчика своим государем. Кроме этого, этого, он получил поддержку со стороны своего дяди Гонтрана, который, переметнувшись два или три раза из одного лагеря в другой, провозгласил себя опекуном Хильдебера. Такая поддержка была полезна маленькому Хильдеберу особенно потому, что часть знати Восточнофранкского королевства во главе с очень влиятельным епископом Реймсским Эгидием и герцогом Гонтраном Бозоном вступила в сговор с Хильпериком. Эта знать плохо переносила возвращение властной Брунгильды, отправленной к домашнему очагу Хильпериком. Он имел все основания беспокоиться, узнав вскоре о заключении союза между нею и своим буйным сыном Меровеем.

Этот союз — событие само по себе незначительное. Но он представлял собой со стороны Меровея акт явного сыновнего неповиновения и явился первым признаком существования глубоких трещин в семье Хильперика. Король заставил своего сына постричься в монахи для того, чтобы предупредить любые его претензии на отцовское наследство. Но вскоре, однако, если верить Григорию Турскому, Хильперик был убит по приказу Фредегонды. Позднее (около 580 года) настал черед Хлодвига, другого сына Хильперика от первого брака. Наконец в 584 году, когда король возвращался в Париж с охоты в окрестностях “виллы” Шелль, ему нанес смертельные удары неизвестный убийца. Навсегда останется тайной, кем был этот человек, кто вложил в его руку оружие. Был ли это безумец? Или его послала Брунгильда, вовлеченная в круговорот кровной мести? Может быть, это была сама Фредегонда? Хильперика, как и его дядю Хильдебepa, похоронили в храме Сен-Венсан в Париже (ныне известном как Сен-Жермен-де-Пре). Король оставил после себя лишь четырехмесячного сына, будущего Клотара II. Надо ли удивляться тому, что его дядя Гонтран сразу же предложил свою поддержку матери и ребенку. Но вскоре рвение Гонтрана охладил случай. Он узнал, что два вооруженных человека, посланных к нему невесткой, намеревались его умертвить. В конце концов Гонтран решил пойти на союз с Брунгильдой и Хильдебером,

АНДЕЛОТСКИЙ ПАКТ И ЕГО УРОКИ

Договор, заключенный 28 ноября 587 года в Анделоте (Верхняя Марна), на полдороге между Мецем и Шалоном, объединил имена двух королей и “преславной госпожи и королевы Брунгильды”, подписавших этот документ “по совету с епископами и знатными персонами”. Содержание принятых решений скрупулезно излагает Григорий Турский, который играл роль посредника при подготовке переговоров. Их участники стремились в общем плане урегулировать старые территориальные споры, выгоды из которых сумел извлечь Гонтран, пользуясь своим силовым преимуществом. Именно ему в прижизненное пользование достался “супружеский дар” Галсвинты, хотя этот “дар” был выделен в 570 году Брунгильде. Но особенно интересен пункт протокола, гласивший, что в том случае, если один из двух королей умрет, не оставив наследника мужского пола, то переживший его получит целиком и в свое полное пользование выморочное королевство. Поскольку вопрос о потенциальных правах малолетнего Клотара II был обойден молчанием, этот пункт благоприятствовал не Гонтрану, лишившемуся всех своих сыновей, а Хильдеберу, бывшему отцом уже двух сыновей — Теодебера и Тьерри. Эти имена у рейнских франков являлись по преимуществу королевскими. Короче говоря, Хильдеберу надо было лишь запастись терпением, ибо он без особого труда заполучил владения Гонтрана после его кончины в 562 году.

Но договор включал еще одну статью, заслуживающую особого внимания. Она гласила: достигнута договоренность о том, что в соответствии с соглашениями, включенными между сеньором Гонтраном и доброй памяти сеньором Сигебером, крупные вассалы, которые первоначально присягали на верность Гонтрану после преставления сеньора Клотара и которые затем решили перейти на другую сторону, должны вернуться назад. (...) А вассалы, которые первоначально решили присягнуть сеньору Клотару, а затем приняли другую сторону, равным образом должны возвратиться назад”. Из всего этого явствует: после смерти Клотара наследники разделили его вассалов точно так же, как земли и казну. Не удивительно, что при подобных обстоятельствах на протяжении всего конфликта имели место попытки переманивания вассалов, несмотря на очень жесткие условия клятвенных обязательств, которые они давали своему королю (примером может быть переход части восточнофранкской знати на сторону Хильперика). Независимо от своего происхождения, франкского или галло-романского, элиты начинали требовать от короля оплаты своей службы. Этот кризис доверия предвещал многие другие кризисы.

ВОЗВЫШЕНИЕ БУРГУНДИИ, АВСТРАЗИИ И НЕЙСТРИИ

Все умиравшие один за другим сыновья Клотара сохраняли исключительный для VI века титул короля франков. Тем не менее после смерти Харибера и разделения обширных земель Аквитании (такая участь часто выпадала в прошлом на ее долю) каждый из трех братьев установил свою власть над одним из трех первоначальных королевств, а именно королевствами салических франков, рейнских франков и бургундов. Вместе с новыми названиями они приобрели самостоятельность. Бургундия оказалась первым, породившим целостное территориальное образование королевством геополитического характера. По своему размеру она превосходила сегодняшнюю одноименную провинцию, простиралась от реки Дюранс до плато Лангр и от озера Констанц до Божоле. Судя по записям Григория Турского, название “Бургундия” восходит к временам Сидония Аполлинария.

Оно упоминается в рассказе о завоевании этой территории сыновьями Хлодвига в 534 году, а также в связи с событиями, очевидцем которых был сам летописец. Безусловно, указанное название получало распространение лишь в ту эпоху, хотя корни его находят в земле, которую более века назад заняли бургунды и которая вновь приобрела свою целостность в результате раздела 561 года.

Напротив, на севере, где франки преобладали, в новых понятиях находили отражение территориальные и человеческие реалии, возникавшие в королевстве Сигебера и Хильперика. Рассказывая в своей “Истории” о событиях 576-577 годов, Григорий упоминает о “людях (надо понимать фактически - франках) Востока”, а в 561 году в повести о чудесах святого Мартина летописец говорит об Аустрии. В других источниках она скоро превратится в Австразию (“Auster”). Несомненно, что это название присвоили области и ее жителям те люди запада, которые заселяли старинные земли салических франков и земли, покоренные ими в первую очередь (Парижский бассейн). По этой причине эти люди считали, что лишь они достойны имени франков. Поэтому очевиден успех, выпавший на долю названия Francia, первоначально привязанного лишь к парижскому региону ("Иль-де-Франс"). С другой стороны, неудивительно, что первое летописное упоминание слова “Нейстрия” (“in Neptrico” — в связи с событиями 613 года, “Neuster” - в контексте событий 622 года) содержится в австро-бургундской хронике лже-Фредегера, написанной в период до середины VII века. Жители восточных и юго-восточных областей стали использовать указанное название для обозначения франков, населявшие север, или обитателей земель, недавно оказавшихся (фактически — со времен Хлодвига) под их властью. Точно определить это трудно.

В любом случае оба названия (Австразия и австразийцы, Нейстрия и нейстрийцы) были восприняты в страназ, обозначаемых такими названиями. Несомненно, причина этого в том, что они напоминали о прежних различиях между салическими и рейнскими франками, но также и в том, что таким образом учитывались значительные расхождения, существовавшие между двумя королевствами, а также их элитами, и, вероятно, самими народами на рубеже VI и VII веков.

Вполне понято появление трещин, разрушавших даже род Хильперика. Участники Анделотского пакта выражали сожаление в связи с фактами дезертирства вассалов, перебегавших oт одного государя к другому. В качестве примера можно назвать сговор с Хильпериком после смерти Сигебера группы австразийских аристократов, которых увел с собой реймсский властитель. Можно вспомнить и другой случай, когда эта же группа оказала поддержку авантюристу по имени Гондовальд. Он также объявил себя сыном Клотара I и в течение некоторою времени оспаривал в Южной Галлии власть Гонтрана н юного Хильдебера. Тем не менее все эти покушения на целостность королевств можно объяснить и особыми обстоятельствами. Разлад в окружении Хильперика образовывался вследствие целой череды его браков. В Австразии с особой силой проявлялась реакция местной аристократии, которая в какое-то время приобрела вкус к самостоятельности и не одобряла возвращения властной королевы, к тому же чужестранки. “Оставь нас, женщина, — восклицал Урсион, приближенный епископа Эгидия. — Разве мало тебе было править королевством при жизни твоего супруга? А теперь на троне твой сын. И если государство сохранено, то не твоими стараниями, а нашими”. Без сомнения, прекрасная речь, донесенная нас Григорием Турским. Она хорошо передает чувства знатных людей, которые давали клятву верности маленькому Хильперику, когда добрый Гондовальд (не самозванец, а другой) взял сироту под свое покровительство.

Если же аристократия в погоне за своими выгодами оказывалась в стороне, то простолюдины становились гарантами законной власти короля и королевства. Так, когда сторонники Хильперика из числа знатных людей пытались повернуть войско против Хильдебера, то "среди народа поднялся громкий ропот, люди осуждали епископа Эгидия и королевских графов, начала вопить и кричать на улицах: "Пусть удалят от взоров государя всех тех, кто подчиняет наши города чужим, кто отдает его подданных под власть другого господина...” Нет сомнения, что примерно к 583 году в Австразии начался процесс ее превращения (он уже шел в Бургундии и вскоре охватит Нейстрию) не только в полноправное королевство, но и в настоящее отечество. Прошли времена “персональных” королевств. Со всей очевидностью наступала эпоха государственных образований на территориальной основе - эпоха Трех королевств. В ожидании того момента, когда и Аквитании удастся стать независимым княжеством, эти образования готовили действующих лиц для будущего века политической истории.

АВСТРО-БУРГУНДСКАЯ ОСЬ И ПОСЛЕДНИЕ ВСПЫШКИ МЕЖДОУСОБНОЙ ВОЙНЫ

Во владениях Гонтрана Хильдебер II правил недолго, он скончался через три года после смерти своего дяди, то есть в конце 595 года. Один из сыновей Хильдебера — Теодебер II (ему тогда было лишь десять лет) унаследовал земли в Австразии, а другой сын —Тьерри II - в Бургундии, Ситуация показалась благоприятной Фредегонде, которая предприняла наступление против своих племянников. Но она умерла в 597 голу, когда ее сыну Клотару исполнилось лишь тринадцать лет. Однако все еще жива была властная Брунгильда, решившая править от имени своих внуков. Такое решение пришлось не по вкусу австразийской знати - аристократы вновь дружно сплотились, чтобы вернуть старую королеву в Бургундию, границы которой отныне стали обозначать пределы ее власти. вправляла Брунгильда бездарно (не без особого участия своего майордома Протадия, выходца из кругов галло-римской аристократии, который пытался восстановить прежний налог на недвижимость), чем вызвала враждебность знати, епископата и мирян, а ее майордом в конце концов был убит.

Все это не помешало Теодеберу и Тьерри объединиться против Нейстрии. Братья выступили в 600 году с армией, которая столкнулась с воинами Клотара у Дормеля, недалеко от Монтеро. Нейстрийцы были раздавлены, а их королю пришлось подписать договор, согласно которому победители оставляли ему лишь дюжину округов, ограниченных реками Уазой, Сеной и районом Ла-Манша. Теодебер приобрел северную часть королевства Нейстрии, а Тьерри - земли между Сеной и Луарой. Кто бы мог тогда предположить, что Клотар спустя тринадцать лет окажется единственным королем франков? Правда, этот путь ему облегчили междоусобицы, начавшиеся среди его двоюродных братьев. Сначала Теодебер отказался (вероятно, под давлением австразийской аристократии) оказать вооруженную помощь Тьерри, которому непосредственно угрожал поход, предпринятый Клотаром II на земли, приобретенные в результате битвы при Дормеле. Но решающим было то, что некоторое время спустя Теодебер стал угрожать брату военной силой, чтобы вынудить последнего уступить Эльзас, хотя он достался Тьерри вполне законно, по наследству от отца. Тьерри был вынужден уступить давлению (610 год). Но затем он взял верх, пойдя даже на союз Клотаром, возглавил в 612 году карательную экспедицию, достигнувшую самого сердца Австразии — Кельна, где захватил своего брата в плен. Дальнейшие обстоятельства жизни Теодебера покрыты мраком - Тьерри скорее всего заключил его в монастырь, если не умертвил.

Тьерри не сдержал обещания, данного в свое врем, Клотару в обмен на его нейтралитет, и не уступил ему свои земли на севере Нейстрии. Предупреждая события, Тьерри стал собирать войско, чтобы пойти на Клотара, но скоропостижно скончался в бывшей столице своего брата — Меце, превращенной им в свою собственную резиденцию. Тьерри оставил после себя четырех малолетних сыновей, в том числе Сигебера, которого его прабабушка сразу же пожелала посадить на королевский трон. Но у австралийской аристократии, предводительствуемой двумя лидерами с многообещающим будущим — Пипином Ланденским и Арнулем Мецким, было свое мнение на этот счет. Перспективе оказаться вновь под дланью старой королевы они предпочли переговоры с Клотаром ради сохранения собственной независимости. В свою очередь, король Нейстрии прорвался в сердце Австразии, оказался в окрестностях Кобленца. Брунгильда же закрылась в стенах Вормса с Сигебером и его малолетними братьями и попыталась оказать сопротивление, призвав в свое войско людей из-за Рейна, а затем из Бургундии. Но королеву предали. Бургундская знать, последовавшая за майордомом Варнахером, выдала Клотару, который в этот момент приближался к Соне, сначала Сигебера (юный претендент на трон был убит), а затем и саму Брунгильду. Как рассказывав лже-Фрелегер, “Клотар испытывал к ней жгучую ненависть, считая ее виновницей смерти десяти франкских королей (в том числе ее мужа Сигебера, а также Хильперика, своего деверя, отца Клотара). Три дня ее пытали самыми разными способами, затем посадили на верблюда и провели через воинский строй, затем привязали к хвосту необъезженного коня за волосы, за одну руку и за одну ногу. Конь поскакал, волоча ее по земле, ударяя ее копытами, ломая ей кости”. Так погибла королева Брунгильда, похоронив ранее всех рожденных ею мужских претендентов на королевский трон. Клотар II, сын ее давней соперницы Фредегонды и Хильперика, присоединил к наследству, оставленному отцом, наследство своих дядьев и двоюродных братьев. В 613 году он остался единственным королем франков.

Смерть Брунгильды ознаменовала окончание междоусобной войны, опустошившей Галлию. Великое военное разорение еще более усугубили голод и эпидемии, обрушившиеся на ее города и веси в конце VI века. Эти бедствия не могли не обострять чувство изнурения, которое то и дело охватывало участников воины. Порой они были готовы пойти на примирение с противником или перейти на его сторону. При этом, чем слабее становились связи между привязанностью к государству и отечеству и верностью королям, которые полностью дискредитировали себя, тем меньше их терзали угрызения совести. Успехи Клотара объясняются, без сомнения, отнюдь не его правами на престол, а может быть, его долголетием. Но бесспорна роль, которую сыграло чувство ненависти Клотара, разделявшееся и его ближайшим окружением, к королеве Брунгильде как к последней носительнице средиземноморского (или, во всяком случае, галло-романского) духа, правительнице, алчущей всевластия и преисполненной желания возродить прежнюю систему прямого налогообложения. Против королевы восстали и знатные люди, озабоченные сохранением своей власти в округах и своей независимости. Особенно это проявилось в Австразии, где вокруг таких людей, как Пипин Ланденский и Арнуль Мецкий, объединялись силы будущего.

 
 


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика